Оставленная у алтаря - Ивина Кашмир

Его матушка маячит позади него. Щёки Тиолетты раскраснелись, ладони дрожат. А ещё она то и дело окидывает взглядом толпу, словно это поможет ей контролировать ситуацию.

Не поможет. Ей ничего не поможет. Впрочем, как и Эйвару.

Заметив, что Риан дёрнулся и сделал несколько шагов в нашу сторону, чтобы, очевидно, ему было удобно напасть на Эйвара, тяжело вздыхаю. Нельзя, чтобы кто-то знал о его симпатии ко мне. Нельзя...

— Аривия Ноланд, ты выйдешь за меня? — Эйвар вытягивает вперёд бархатную алую коробочку. — С того дня, как я тебя увидел, я потерял покой. Люблю тебя всем сердцем и душой. Ты моё всё. Я не могу жить без тебя...

Он делает паузу, хмурит брови.

— Да, я совершил немало ошибок, — продолжает он, — но я делал их не по своей воле. В наши отношения вмешалась третья сила и…

И тут я не выдерживаю, жестом обрывая его пафосную, глупую речь, которую он произносил с единственной целью — впечатлить окружающих. Ну и меня заодно. Чтобы я, польстившись на шанс подлатать свою подпорченную репутацию, растаяла и согласилась на всё, что он предложит.

Неужели он и вправду думает, что я всё та же Аривия, наивная леди из малого дома Силвен?

Нет! Мне абсолютно всё равно, что обо мне подумают. И на свою уничтоженную репутацию тоже давно плевать.

— Эйвар Рагнарс, — мрачно говорю я, — поднимись, пожалуйста.

— Нет, — он упрямо дёргает подбородком.

— Хорошо, — я киваю. — Тогда слушай то, что я тебе скажу. Потому что я повторять больше не стану. — Я набираю в лёгкие побольше воздуха. — Я тебя не люблю.

Потрясённое «ох», прокатившееся по залу, и синие глаза Эйвара краснеют от ярости.

Они с матерью хотели спектакль? Прекрасно. Они его получили.

— И мой ответ «нет». Я не выйду за тебя. Мы пытались, — произношу, стараясь не смотреть на багровеющую Тиолетту, — но у нас не получилось. Ты… — перевожу взгляд на толпу, — ведь бросил меня у алтаря. Бросил ради истинной. А потом и её бросил. А теперь…

Я намеренно обрываю фразу, и эффект срабатывает, как удар. Толпа взрывается. Шёпот, резкие взгляды — на него с осуждением, на меня с жалостью.

— Я признаю, что совершил ошибку, — с нажимом говорит Эйвар, всё ещё стоя на одном колене. — Смилуйся, любимая. Я знаю, что ты всё ещё меня любишь.

— Не люблю, — отвечаю твёрдо. — Больше нет. Смирись и оставь меня в покое.

Его лицо каменеет. Я резко оборачиваюсь туда, где стоит император, и, сделав кривоватый реверанс, говорю:

— Прошу прощения, Ваше Величество, за эту сцену.

Геральд рассеянно кивает:

— Ничего, дитя.

— Аривия… — рычит Эйвар, поднимаясь на ноги.

— Я здесь ради… — начинаю, бросая взгляд в сторону и замечая прозрачные горшки с цветами. — Ради орхидей. Если вы не против, Ваше Величество, я хотела бы вернуться к работе.

— Конечно, — говорит император, метнув холодный взгляд на Эйвара, который уже нависает надо мной. — Эйвар, тебе следует успокоиться. Девушка сказала «нет». Прими как данность. Не устраивай представлений.

Я ловлю на себе ненавидящий взгляд Тиолетты — если бы не куча свидетелей, она бы вцепилась мне в волосы.

— Прошу меня извинить, — бормочу и делаю шаг назад.

Эйвар резко подаётся вперёд, собираясь схватить меня за руку, но Тиолетта впивается в его локоть, останавливая.

— Сын, — шипит она сквозь идеально вежливую улыбку, — пойдём.

Моё сердце подскакивает куда-то в горло, когда я ловлю его взгляды — злые, обиженные, прожигающие. Но я выдерживаю. Поднимаю подбородок выше.

— Конечно, мама, — глухо выдавливает Эйвар.

Пытается улыбнуться, но у него не получается. И не получится. После того как тебя публично унизили, хочется только одного — плакать. Ну... мне так хотелось, по крайней мере.

Опустив взгляд, делаю ещё несколько шагов назад.

И в эту секунду толпа повторно взрывается. Шёпот. Топот. Вскрики. Нервный смех. Придворные уже даже не пытаются делать вид, что не обсуждают случившееся.

Я больше не смотрю ни на Эйвара, ни на его маму. На негнущихся ногах возвращаюсь к своему креслу.

Несмотря на внешний шум, я будто проваливаюсь внутрь себя, ощущая тихое, странное удовлетворение.

Теперь Эйвар и его мама знают, что такое унижение.

Не то, конечно, что испытала я, стоя у алтаря и смотря, как он с жадностью целует Гардию, — но что-то близкое.

Теперь у всех на устах будет только одно: как наследнику дома Рагнарсов посмела отказать девица низкого происхождения и сомнительной репутации. И никому, разумеется, не придёт в голову вспомнить, что моя «сомнительная репутация» — заслуга этих же Рагнарсов.

Ну и пусть. Главное, что я наконец чувствую себя отомщённой.

Шум постепенно смазывается в единый гул. Геральд исчез. А вместе с ним и Эйвар с Рианом. Зато придворные продолжают гудеть, как потревоженные пчёлы.

Я медленно перевожу взгляд в сторону, просто чтобы отвлечься от всей этой суматохи, и замираю.

За плотной тёмной портьерой, у самого края колонны, стоит Эвелина.

Она не смотрит в зал, даже не оглядывается, будто ей нет дела до хаоса.

Лжеимператрица наклонена к кому-то в полутени, к человеку, которого я не вижу. Она что-то быстро говорит ему, почти шепчет, а её лицо напряжено, губы поджаты.

Я резко вскакиваю и, ощущая, как пересыхает в горле, шагаю в её сторону.

Глава 60

Пробираясь к портьере, ощущаю себя картофелем на ножках. Двигаюсь неуклюже и дышу слишком громко. С такими данными куда-куда, но уж точно не шпионом устраиваться. Но что есть, то есть. Я так устала от всех этих паутинных тайн, что готова цепляться за любую соломинку.

Выхватив поднос из рук ошалевшего лакея, продолжаю с упорством буйвола шагать к Эвелине.

Подходя ближе, слышу её яростное шипение:

— Издеваешься?! Как... Как я, по-твоему, подсыплю ему это? Он с некоторых пор меня на дух не переносит!

— Не мои проблемы.

Голос незнакомый. Мужской. И... пробирающий до костей.

Неужели наш злодей?

От волнения у меня снова потеют руки. Да что ж такое-то...

Останавливаюсь, дышу, сжимая поднос до онемения пальцев.

Замолчали. Они замолчали...

Делаю ещё шаг. Потом ещё шаг. И когда до портьеры остаётся всего ничего, она резко взмывает вверх, и из неё выскакивает... лакей.

Обычный, ничем не примечательный дворцовый служащий. Высокий, в белой форме. Лицо незнакомое. Парень лет двадцати пяти.

Пролетая мимо, он меня не замечает, зато я успеваю разглядеть, как он поджимает и без того тонкие губы и как на его ярко выраженных скулах играют желваки.

Кажется, их разговор с лжеимператрицей не удался.

Он торопливо уходит,