Мусорщик с Терры - Владимир Анатольевич Тимофеев

красно-бордовое платье чуть выше колен, идеально подчёркивающее все изгибы и выпуклости шикарной фигуры, того же цвета перчатки до локтя, изящные туфли на шпильках, сверкающее бриллиантовое колье, ночной макияж, копна чёрных, как смоль, волос, собранных, я уверен, в самую модную в этом сезоне причёску, ниспадающую волна́ми на полуоткрытые плечи…

Ёлки-моталки, это было как удар молнии, прыжок в кипящее магмой жерло вулкана. Все мои чакры взвыли, как стая безумных волков во время весеннего гона, ноздри раздулись, как у взбесившегося жеребца, горло сдавило спазмом, внутри всё пылало огнём и рвалось наружу последним желанием приговорённого…

— Как тебе? — повернулась она ко мне боком… затем спиной…

Едрить-колотить! У неё даже голос сменился. Заметно понизился, стал обволакивающе бархатистым, с ноткам еле улавливаемой хрипотцы, шелестящий, словно трава на ветру…

Нет, я, конечно же, понимал, что часть из того, что вижу — это просто иллюзия, проделки маскировочного супергеля, который сам же ей дал, но — чёрт побери! — мне так хотелось сейчас эту женщину, так распирало желанием…

Я сделал шаг вперёд и попытался что-то сказать, но в это мгновение в нос шибанул такой букет феромонов, что все слова застряли у меня в глотке.

Заметив моё… замешательство, красавица снисходительно улыбнулась…

«Эка тебя, командир, гормоном распёрло! — ехидно заметил Гарти. — И почему у вас у людей такая странная химия? Ведь это же неудобно».

«Да что бы ты понимал, железяка», — буркнул я, кое-как отдышавшись.

— Так мы идём или нет? — прищурилась Молли и склонила голову набок.

«Вот же… зараза!»

«Это ты мне?» — удивился искин.

«Да нет. Это я про себя», — поправил я сбившийся набок галстук, негромко прокашлялся и выставил вперёд локоть:

— Я к вашим услугам, сударыня!..

Как это ни странно, но когда она оказалась поблизости и взяла меня по́д руку, мне стало существенно легче. Словно бы этим жестом свою часть программы на этом этапе она исполнила, а что будет дальше, зависело теперь даже не от меня, а от банальнейшего «как звёзды сойдутся».

Желание обязательно завалить её в койку никуда, ясен пень, не исчезло, но мало-помалу, пока мы шли с ней по коридору и ехали в лифте, оно постепенно преобразовывалось в сознании из полубезумного «вот прямо здесь и сейчас» в относительно мирное «когда у обоих созреет». Так что, когда мы дошли, наконец, до гостиничного ресторана, я чувствовал себя уже более-менее сносно. Гормональный шторм стих. Баланс веществ в организме стабилизировался.

У дверей ресторана нас встретил швейцар в расшитом золотом сюртуке. Ничего не говоря, он указал рукой на стеклянный куб с прорезью в крышке, похожий на урну для голосований. Только вместо избирательных бюллетеней в нём кучей валялись банкноты.

«В традициях клуба, любой постоялец, желающий поучаствовать в ночной развлекухе, должен опустить туда деньги. Сумма не оговаривается. Кто сколько сможет», — проинформировал Гарти.

Самая крупная из купюр в этом «ящике для пожертвований» имела номинал сто диткойнов.

Презрительно фыркнув, я опустил туда две по двести — гулять так гулять.

Швейцар коротко поклонился, затем шагнул к двери, раскрыл её перед нами и отошёл в сторону.

Зал ресторана был похож на амфитеатр с десятком рядов для зрителей, сценой, где выступают актёры, и широкой площадкой внизу, на которой легко уместились не только столики для гостей, но и довольно просторный танцпол.

Зрители в этом «театре» отсутствовали. Их места на ступенях-рядах занимали кадки с цветами, кустами, декоративными пальмами и прочей экзотикой.

На сцене вместо актёров расположился оркестр, наигрывающий что-то «классическое».

Танцующие на танцполе отсутствовали — до нужной кондиции публика пока не дошла.

Из полусотни столов, расставленных на площадке, были заняты примерно три четверти.

Ведущие к площадке ступени были покрыты красной ковровой дорожкой.

Прежде чем сойти по ней вниз, я неспешно обвёл взглядом зал, затем покосился на спутницу и нарочито небрежно поинтересовался:

— Ну, что? Окунёмся в море порока и наслаждений?

— Ещё как окунёмся! — отозвалась со смехом Молли, подхватила меня за галантно подставленный локоть, и мы, словно парочка кинозвёзд, двинулись вниз по красной дорожке к танцполу и столикам…

* * *

Мои и искина предположения полностью подтвердились. Отрава в еде и напитках, благодаря бронегелю, на меня и на Молли не действовала.

А вот психоделическая музыка, время от времени играемая оркестром, пусть и немного, но всё же влияла. Правда, по большей части не на меня, а на спутницу. Фиг знает, с чем это было связано, но когда звуки, несущиеся со сцены, внезапно ломали привычную слуху гармонию и превращались в полифоническую белиберду, глаза бывшей узницы неожиданно затуманивались, а сама она начинала раскачиваться из стороны в сторону, словно кого-то баюкая.

В такие моменты я, по совету искина, вёл её танцевать. И уже там, прижимая к себе, шептал ей на ухо знакомые с детства стишки. Конечно, не в оригинале на русском, а спешно переведённые на «юниверсум» Содружества моим цифровым подселенцем. Неувядаемая детская классика про «Таню и мячик», «качающегося бычка» и «мишку с оторванной лапой» звучала на чужом языке несколько необычно, но своё дело делала.

Молли мало-помалу приходила в себя, наваждение от звукового «наркотика» исчезало, и мы вновь занимались тем, чем должны. Сканировали чип-карты у окружающих, изучали, прикидывали, кто из них нам подходит.

За два с половиной часа состав отдыхающих в «амфитеатре» сменился примерно наполовину. Дошедшие до кондиции граждане убредали из ресторана, как правило, парами, но иногда и целыми группами — продолжать развлекаться либо у себя в номерах, либо в особых комнатах «для медитаций». Их место практически сразу же занимали другие. Временами в зал возвращались те, кто здесь уже был, но ушёл, а теперь вернулся, чтобы закинуться новыми «ощущениями».

Чем ближе стрелки часов подходили к полуночи, тем непринуждённее вела себя здешняя публика. Нет, до реальной оргии дело пока ещё не доходило, но кавалеры уже менялись друг с другом дамами, а дамы, соответственно, кавалерами. Разговоры становились всё более громкими, музыка — динамичной, танцы — раскованными, взгляды, бросаемые на окружающих — плотоядными. Стимулирующее горячительное лилось рекой, кое-где ресторанные столики сдвигались в один, и отдельные «отдыхающие», подбадриваемые остальными, уже отплясывали среди тарелок и рюмок что-то вроде канкана и джиги.

Мы с Молли держались особняком, хотя нас неоднократно пытались затащить «в коллектив», и вместе, и по отдельности. По идее, нам следовало давно уже смыться с этого «праздника жизни», но, как на грех, ни одного подходящего кандидата на роль заложника среди гуляющих в