Громов. Хозяин теней 7 - Екатерина Насута

И дар туда же… развивал бы?

Работал бы сам на благо этих Усольцевых? Или затаился бы, притворяясь покорным слугой, а сам ощупывая клятву на предмет того, где и как границы её подвинуть можно? И тогда… нет, держать рядом человека, который в любой момент способен ударить в спину — та ещё затея.

И главное, можно же иначе.

По-человечески.

Поддержать. Помочь. Подать руку помощи. По сути вновь же воспользоваться ситуацией, но куда как более эффективно.

— Я обратился к единственному человеку, о котором думал, что ему не безразлично. Наш наставник словесности. А он посоветовал не упрямиться. Не отметать предложение Усольцевых, но поставить свои условия. Выбрать ошейник поудобнее.

— Но вы решили иначе, — голос Михаила Ивановича звучал тихо, спокойно.

— Я ушёл. Учиться? Для чего? Для того, чтобы писать доклады за хозяина? Отвечать вместо него? Сдавать экзамены или подсказывать? Развивать дар, который кто-то будет использовать на благо себе, считая, что так оно и должно быть… нет. Я не хотел. Тогда уже не хотел. И не видел пути.

Но нашлись те, кто подсказал.

Ну да, так оно и бывает.

— Ясь к этому времени поправился. И мы уехали. В Новгород. Сперва. Потом был Владимир. Екатеринбург… несколько лет прожили в Королевстве Польском. Там и доучились.

— Инквизиция помогла?

— Орден иезуитов. Они открыли курсы для молодых одарённых. И нет, я никогда не работал на инквизицию. Сотрудничал — да. Перевозил листовки. Помогал людям, которым требовалось устроиться здесь… имена, если интересно, назову, но это было давно. Так давно, что кажется, будто и не со мной. Ясь держал меня в стороне от действительно серьёзных дел. Сам же… он был среди тех, кто создал «Боевую группу». Он и ещё другие… товарищи. Тогда мы уже пришли к мысли, что одних листовок с прокламациями недостаточно. Начали проводить акции.

— Экспроприации.

— Акции требуют многого, в том числе денег. Так что логично. Тем паче, что брали мы отнюдь не у бедных и не последнее, — Ворон потёр лицо. — Чешется… знаете, а она жива. Тварь внутри. Я её чувствую. Я чувствовал её с первого дня. Не только я, но остальные воспринимали как-то… спокойнее, что ли? А мне она представлялась этаким червяком. Я яблоко, а она — червь. И ворочается, грызёт… тот налёт был отлично спланирован. У Яся имелся талант. А ещё ненависть. К родовитым. К тем, кто полагал себя выше прочих по праву рождения…

При таком анамнезе логично.

— Он собирался нанести удар по Меньшикову. Та ещё семейка. Жадные до одури. Горделивые. Жестокие. И уверенные в своей безнаказанности. Наследник имел обыкновение заглядывать в бордели, причём не из числа тех, которые для аристократии. Нет, он шёл в какое-нибудь заведение из незаконных. Выкупал на ночь, благо, денег хватало. И всю ночь куражился над девицами. Как-то запряг в сани и велел тащить, сам сидел на козлах с хлыстом… да, тогда зима была, а девкам он велел раздеться донага. Другим разом велел танцевать по битому стеклу. Целителей, конечно, оплачивал. И до смерти не доводил, но калечил многих…

Скотина. Что тут скажешь.

— Друг донёс, куда тот собирается. И было решено в борделе и брать. Только…

— Ждали?

— Да. Тот самый друг работал на Охранку. И Меньшиков встретил наших. С полицией. И с оружием, которое пустил в ход, не задумываясь.

Ну, тут его понять можно. Может, он и скотина, но ведь и товарищи революционеры не грамоту вручать шли.

— В той перестрелке полегли многие. Ясь был ранен. Его вытянули. Вылечили. Допрашивали. А потом судили и повесили.

Тоже вполне закономерный поворот.

— Я занял его место. И я лично пристрелил этого урода. Тогда все почему-то решили, что с Боевой группой покончено.

Это они зря.

— Он так удивился тогда… не важно. Ей вы не нравитесь. Твари.

— Взаимно.

— У других получалось как-то… сживаться с ними. Понимаете? А я не смог. Так до конца и не смог.

Ворон потёр грудь.

— Дело Яся я продолжил. Там много чего… если вам интересно, то изложу позже. Акции, экспроприации… прочие дела. Это всё политика. К делам духовным она отношения не имеет.

Михаил Иванович кивнул, соглашаясь, что именно так.

Не имеет.

— Проблема в другом. Чем дальше, тем яснее я осознавал, насколько всё это лишено смысла. Покушения. Налёты. Прокламации. Листовки. Хождения в народ…[2] я и сам как-то попытался. Только оказалось, что народу плевать. На идеи. На свободу. Что им куда интересней, какая будет весна и где кому траву косить. Что они, погрязшие в нищете, не знают и не хотят иной жизни. И не восстанут. Даже если мы убьём царя, не восстанут. На фабриках то же самое. Нет, кто-то готов подхватить, поддержать, но их мало…

Ворон закашлялся и согнулся, сплёвывая слюну. В воздухе завоняло кровью и запах был резким, свежим.

— Этот дерьмовый мир был рад оставаться дерьмовым!

Разочарование, однако.

— Я всё чаще задумывался, что мы делаем. Ради чего идём под пули, умираем, жертвуем собой и другими… и есть ли смысл вообще.

Экзистенциальный кризис?

— Поэтому, когда появились те, кто озвучил мои сомнения, кто дал надежду, что всё это было не зря, я обрадовался.

— И кто это был?

— Если рассчитываете на имена, то не назову. Не из упрямства, но просто не знаю. Они называют себя Философами. Философия — любовь к мудрости. Красиво ведь? — и сам себе ответил. — Красиво. Идея обязана быть красивой, иначе люди её не примут. Сколь бы правильна она ни была, ни примут. Принимают не разумом, а душой. Душа же требует красоты. А у них вот всё и логично, и красиво. У власти должны стоять не те, кто силен или родовит, но те, кто обладает достаточным знанием. Умные люди управляют глупыми. Образованные — теми, кто не желает учиться. И вот она, общественная гармония. Свобода? Свобода — это миф. Как и общественное равенство. Для революционера это звучало довольно… революционно.

Его смешок был нервным. А сам Ворон болезненно скривился и положил руку на грудь. Так, надеюсь, он тут не решил помереть? Вот чисто назло нам?

Полезная же птица.

— Тянет, — пожаловался он.

— Может, к целителю?

— И кого из нас он будет исцелять? Нет… к тому же я не уверен, что