Не тот Хагрид - Алексей Савчук

— Примерно, — подтвердил Роберт. — По последним данным егерей — около двухсот семидесяти. Для великанов это много. В Европе племена мельче, но анклавы расположены ближе друг к другу, в Америке примерно такие же. Здесь, в Британии, маги берегут гигантов — лечат, дают еду, одежду, инструменты. Это симбиоз, хрупкое равновесие.

Он сделал паузу, подбирая слова, чтобы я, ребенок, смог его понять.

— Великаны дают нам материалы — кости, шкуры, рога магических зверей, редкие травы, которые растут только в их лесу. А мы, маги, даем им зерно, ткани, одежду, железо, лечим от болезней. Без этого племя давно бы вымерло. Но самое главное не это. Самое главное — их шаманы… их магия помогает этому лесу оставаться живым и полным дичи.

Отец посмотрел на меня, проверяя, слушаю ли я. Я внимательно смотрел на него, и он продолжил, понизив голос до заговорщицкого шепота:

— Понимаешь, их магия — стихийная, духовная, первобытная. Она заставляет магические растения расти лучше и активнее. Из-за этого в лесу появляется больше не только обычных, но и волшебных животных, которые питаются этими растениями. Получается замкнутый круг: великанам — всегда есть на кого охотиться, а нам, волшебникам, — всегда есть, где собрать редкие ингредиенты и что собирать. Лес остаётся живым, не истощается. Это выгодно всем. И этот баланс держится на честном слове и древних традициях.

Его голос был серьезным, и я понял: отец знал об этом мире больше, чем я предполагал. Эти магики — великаны — балансировали на грани, и магическое сообщество держало их на плаву, но не из альтруизма, а ради взаимной выгоды. Вопросом, конечно, является в чью пользу смещен баланс.

Входная шкура качнулась, и в проеме показалась огромная тень. Один из наших конвоиров что-то гортанно прорычал. Отец поднялся.

— Нас зовут, — сказал он. — Вождь принял решение. Пойдем.

Мы прошли вглубь поселения по утоптанной, местами вымощенной плоскими камнями земле.

Запах здесь был еще гуще: к дыму и жареному мясу примешивался тяжелый дух пота, сырой земли и чего-то кислого, металлического — вероятно, свежей крови. Великаны, попадавшиеся нам на пути, останавливались и провожали нас долгими, немигающими взглядами. Дети, ростом уже даже выше моего отца, выглядывали из-за спин матерей, с любопытством разглядывая меня, мелкого и странно одетого пришельца.

Наш путь закончился у центрального костра. Там, в кругу старейшин и самых сильных охотников, нас уже ждали. И среди всех этих огромных, суровых фигур я увидел одну, что выделялась даже на их фоне. Женщина-великан, мощная, как скала, с длинными, немного вьющимися темно-русыми волосами. Она смотрела на меня, и в ее серых, глубоко посаженных глазах я увидел вселенскую тоску. Фридвульфа — моя мать.

Глава 22. Фридвульфа

Нас провели к центральному кострищу, и великаны начали собираться вокруг, образуя плотное кольцо из огромных тел, любопытных взглядов, негромкого гула голосов. Роберт остановился, поставил тележку с сундуками рядом, выпрямился, оглядел собравшихся. Я стоял рядом, чувствуя, как напряжение достигло предела, как каждый мускул в теле готов сжаться или, наоборот, дать мне возможность бежать.

Но бежать было некуда. И незачем.

Отец поднял руку, привлекая внимание, и крикнул громко, чтобы все слышали:

— Фридвульфа! Это Роберт! Я привёл Рубеуса!

Голос его прозвучал чётко, уверенно, разнёсся по поселению, заставил великанов замолчать и повернуться к нам. Потом он повторил те же слова на древнегерманском, с заметным акцентом, но достаточно понятно, чтобы никто не усомнился в смысле сказанного:

— Фридвульфа! Роберт здесь! Сын твой здесь!

Тишина. Секунда, две, три. Толпа великанов расступилась, образуя проход от одного из шалашей к центру. И из этого прохода вышла она.

Я увидел её издалека, но даже с расстояния в двадцать метров её фигура была внушительной, доминирующей, невозможной для игнорирования.

Фрида была высокой даже для великанши — около четырёх с половиной метров ростом, что делало её выше большинства женщин племени. Телосложение мощное, массивное, но не грузное — широкие плечи, сильные руки с выраженными мышцами, крепкие ноги, способные нести такой вес без видимых усилий. Она двигалась уверенно, каждый шаг отдавался глухим ударом о землю, каждое движение было наполнено силой, которую она даже не пыталась скрывать.

Лицо было грубым, с чертами, которые в мире людей назвали бы некрасивыми, но здесь, среди великанов, казались естественными, правильными. Квадратная челюсть, широкий нос, высокие скулы, глубоко посаженные глаза. Кожа загорелая и чистая, лишь в уголках глаз было несколько характерных морщинок. В этом лице не было уродства. Была сила, достоинство, первобытная красота, которую я не мог не признать.

Волосы длинные, тёмно-русые, слегка вьющиеся, спадали ниже плеч широкими волнами. В них были вплетены стеклянные, каменные и костяные бусины — мелкие, отполированные, нанизанные на пряди волос и завязанные узлами. Украшение? Или что-то ритуальное, что-то со значением, которое я не понимал?

Одежда была простой, но функциональной: жилет из шкур животных поверх длинного платья из плотного серого войлока, покрывающего тело от плеч до колен. Платье закреплено на талии широким кожаным поясом. На поясе висели костяные подвески — обработанные клыки и рога магических животных. Каждая подвеска звякала при ходьбе, создавая тихий, но отчётливый ритм.

На шее — тоже ожерелье из клыков, более крупных и длинных, нанизанных на кожаный шнур. И посреди клыков — серебряный колокольчик, старый, потёртый, потемневший от времени. Он выделялся среди грубых украшений своей изящностью, чуждостью этому миру. Подарок? От отца? Давно, когда они были вместе?

Глаза. Серые, как зимнее небо перед снегом, глубоко посаженные под тяжёлыми бровями. Сейчас они смотрели только на меня, и в них было столько эмоций, что я не мог разобрать все сразу — нежность, тоска, боль, радость, страх, надежда. Всё вместе, всё одновременно.

Она остановилась в нескольких метрах от меня, застыла. Губы дрогнули, приоткрылись, но речи не последовало. Только дыхание, тяжёлое, прерывистое.

Потом она издала звук.

Нечто среднее между всхлипом и рыком — низкое, гортанное, полное такой боли, что у меня сжалось сердце. Звук матери, увидевшей ребёнка после нескольких лет разлуки. Звук, который не нуждался в словах, чтобы передать всё, что она чувствовала.

И она рванула вперёд, земля задрожала под её ногами. Я видел, как великаны в толпе отступили, освобождая путь, как отец напрягся, готовый вмешаться, если что-то пойдёт не так. Но ничего не произошло. Фрида не была опасна. Она была матерью, бросающейся к своему ребёнку.

Она пробежала расстояние за три удара сердца, упала на колени передо мной — так резко, что земля под ней