Не тот Хагрид - Алексей Савчук

Руки обхватили меня — огромные, с толстыми пальцами, мозолистыми ладонями, но удивительно осторожные, словно она боялась сломать то, к чему прикасалась. Подняли меня с земли, прижали к груди.

Сила объятий была такой, что дыхание вырвалось из лёгких. Рёбра сдавило, словно гигантские тиски сомкнулись вокруг тела. Я попытался вдохнуть, но воздуха не было. Только давление, жар её тела, запах.

Запахи накрыли меня лавиной, но не те, что я ожидал. Не пот, не грязь, не животная вонь немытого тела. Нет. От Фридвульфы пахло лесом — глубоким, древним, живым лесом после дождя. Желудями, спелыми, с терпким ореховым ароматом. Цветами — не садовыми, а дикими, теми, что растут в чаще, где редко ступает нога человека. Спелыми яблоками, которые упали с дерева и лежат в траве, источая сладость. Свежей корой сосны, смолистой, липкой. Мхом, влажным и мягким. Папоротником, раздавленным под ногами.

Запахи природы, которые не отталкивали, а притягивали, успокаивали, обволакивали. Запахи, которые говорили оленю: "Здесь безопасно, здесь твой дом". Запахи, которые шептали кабану: "Здесь пища, здесь жизнь". Магия охотников, древняя и тонкая, превращающая великана в часть леса, делающая его невидимым для чуткого носа дичи.

И где-то под этими запахами, едва различимый, был ещё один — тёплый, сладковатый, с оттенком дыма и мёда. Материнский запах? Тот, что тело помнило с младенчества, когда я лежал на её руках, прижатый к груди, слушая биение её сердца? Или просто её собственный, естественный аромат, не замаскированный магией, проступающий сквозь наслоения лесных ароматов?

Я не мог определить точно. Но этот запах пробудил во мне странное ощущение — не узнавание разумом, а признание телом. Словно каждая клетка во мне знала: это она. Это мать, это дом, который я покинул слишком давно и к которому, наконец, вернулся.

Температура её тела была прохладнее, чем я ожидал. Не холодной, но заметно ниже человеческой — как прикосновение к камню, который лежал в тени весь день. Великаны холоднее людей, их биологический метаболизм замедлен, пульс бьётся реже, кровь течёт медленнее и спокойнее. Иначе они бы не выжили — огромное тело требовало бы столько пищи, что никакая охота не смогла бы прокормить племя. Магия восполняла разницу, текла внутри вместо ускоренного обмена веществ, питала клетки, поддерживала жизнь без необходимости съедать десятки килограммов пищи ежедневно.

Именно поэтому великаны не могли использовать палочковую магию — большая часть их магии уходила внутрь, на поддержание существования такого массивного тела. Почти не оставалось свободного потока, который можно было бы направить наружу, сфокусировать через палочку, превратить в заклинание. Их магия была частью их самих, неотделимой, работающей непрерывно, как дыхание или биение сердца.

Прижатый к её груди, я чувствовал эту странную прохладу, которая контрастировала с теплом моей одежды и жаром центрального костра неподалёку. Не неприятную, скорее успокаивающую — как объятия земли, твёрдой и надёжной, хранящей древнюю силу в своей глубине.

Сила объятий всё нарастала, словно она пыталась вложить в них каждый день ожидания, каждую ночь, проведённую в одиночестве, думая о сыне, которого забрали. Словно она хотела одним сжатием компенсировать все несостоявшиеся объятия, все недосказанные слова, всю материнскую любовь, которую не могла отдать, пока мы были врозь. Руки её дрожали от напряжения, но не ослабевали, прижимая меня сильнее, ещё сильнее, будто боясь, что стоит отпустить — и я снова исчезну, растворюсь, останусь лишь воспоминанием.

Рёбра трещали, голова кружилась от недостатка воздуха, в глазах начали плясать чёрные точки. Она плакала — я чувствовал влагу, капающую на мою голову, тёплую, солёную, стекающую по волосам. Слёзы великанши, каждая размером с монету.

Звуки, которые она издавала, были почти нечеловеческими. Рычание, стоны, всхлипы — речь или просто эмоции, вырывающиеся наружу без контроля? Но потом я различил слова, повторяющиеся снова и снова, сквозь рыдания:

— Minn sonr… Minn smári… Minn sonr…

Мой сын. Мой маленький. Мой сын.

На древнегерманском, языке, которого я почти не знал, но который проникал в сознание, заставлял понимать без перевода.

Дыхание покинуло меня совсем. Тьма начала сгущаться по краям зрения. Я попытался пошевелиться, подать знак, но тело не слушалось, зажатое в объятиях, сильных, как объятия медведя.

— Фридвульфа! Осторожнее! Ты его задушишь!

Голос Роберта прорезал туман в голове, громкий, резкий, тревожный. Я почувствовал, как он подошёл, положил руку на плечо матери — маленькую человеческую руку на огромное великанье плечо.

— Friðulfr! Barn! Má ekki anda!

Он повторил на древнегерманском, громче, настойчивее.

Мать подняла голову, посмотрела на него. Глаза мокрые, красные, полные слёз. Лицо искажено горем и радостью одновременно. Она моргнула, словно очнулась от транса, посмотрела на меня, всё ещё зажатого в её руках.

Хватка ослабла. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы я смог вдохнуть — жадно, судорожно, воздух ворвался в лёгкие, обжигая горло. Кашель, ещё один вдох, ещё.

Фридвульфа смотрела на меня с ужасом, осознавая, что чуть не причинила вред. Руки дрожали, но не отпускали полностью, только ослабили давление, держа меня бережно, словно я был сделан из стекла.

— Прости… прости, мой маленький… прости…

Голос её был хриплым, сломанным от рыданий. Она прижала меня к себе снова, но теперь мягче, осторожнее. Одна рука обнимала, другая гладила по голове, по спине, нежно, так нежно, как только могла огромная рука, способная ломать кости зверей и валить деревья.

Роберт стоял рядом, держа руку на её плече, готовый снова вмешаться, если понадобится. Но не понадобилось. Фридвульфа теперь контролировала себя, хотя слёзы продолжали течь, капая на землю, образуя маленькие влажные пятна на утоптанной почве.

Я стоял в её объятиях, обнимаемый, согреваемый, окружённый запахами и звуками, которые были одновременно чужими и странно знакомыми. Мать, моя мать. Фридвульфа. Великанша, родившая меня, отпустившая годы назад, ждавшая всё это время.

Вина ударила снова, острая, болезненная. Что, если я занял место её настоящего сына? Что, если душа, которую она любила, исчезла, уступив место мне — попаданцу и чужаку? Она обнимала меня, но обнимала ли она того, кого должна была обнимать?

Я не знал ответа и никогда не узнаю. Но сейчас, в этот момент, находясь в её объятиях, слушая её всхлипы и шёпот на чужом языке, чувствуя прохладу её тела и влагу её слёз, я понимал одно: для неё я был её сыном. Единственным. Неважно, кем я был в душе. Важно, что я был здесь, живой, реальный, вернувшийся к ней после долгих лет разлуки. И это было всё, что имело значение.

Когда Фрида