Серебряная Элита - Дани Франсис

– Как думаешь, это правда? – спрашивает она. – Что Бетима – одна из них?

Я – одна из них.

А Бетима была одной из нас.

Но этого Лидди знать нельзя. А для долгих споров о том, имеют ли моды право на жизнь, у меня сейчас нет ни настроения, ни сил.

По счастью, тут нас прерывает Кейн: бросает на кровать свой мини-комм и смотрит в нашу сторону. В кои-то веки он не улыбается.

– Что, уже слышал? – говорю я.

– Лэш только что рассказал.

Я сглатываю слюну:

– Она мертва.

– Если она и вправду была девианткой, рано или поздно это должно было случиться, – отвечает он.

И снова я борюсь с желанием выцарапать ему глаза, напоминая себе, что это совершенно нормальная реакция. Для прима.

– Да, – говорю я, вяло кивнув. – Ее бы все равно раскрыли. И судили за сокрытие идентичности.

Он кивает в ответ:

– И расстреляли бы.

– Верно.

Лидди слегка сжимает мое плечо и встает с кровати:

– Ладно, пойду спать. Уверена, завтра утром мы будем знать больше.

А Бетима завтра утром будет по-прежнему мертва.

Чувствую на себе взгляд Кейна – и, обернувшись, читаю в его глазах то, что помогает на него не злиться.

Боль.

На его лице – отпечаток неподдельной боли. Ему жаль Бетиму. Может быть, не так сильно, как мне, но ободряет уже то, что для него это тоже потеря.

– Ты бы переоделась, – советует он. – Скоро отбой.

Едва я успеваю натянуть через голову пижамный верх, как в самом деле выключают свет. Спальню окутывает тьма, и пробираться под одеяло приходится ощупью.

Сворачиваюсь клубочком и стараюсь сдержать слезы. Очень хочется разреветься и плакать, пока не усну в слезах. Но здесь нельзя показывать слабость; так что я натягиваю одеяло до подбородка и лежу в темноте, чувствуя, словно на меня давит тысячетонная плита.

Я в комнате, полной людей, но совершенно одна. Всегда одна. Даже когда в моей жизни был Джим, по большому счету я оставалась одинокой.

Если бы были живы родители!

Если бы рядом была мать! Она бы меня утешила. Сказала бы, что я сильная и это переживу.

Или отец… Он прижал бы меня к себе и сказал, что посидит со мной, пока я не усну.

Но родителей здесь нет. Они давно мертвы, и я не могу отделаться от чувства, что их подвела. Можно ли даже сравнивать меня с моим отцом? Или с матерью? Я их совсем не помню, но, судя по тем подробностям, которыми неохотно делился со мной Джим, они были такими героями, какими мне не стать никогда.

Оба отдали жизнь за Сопротивление. Оба боролись с угнетением и не желали отступать. Не искали ни выгоды, ни славы. Посвятили жизнь исполнению своего долга, как его понимали, борьбе за то, что считали правильным. Отец даже не был Измененным, но встал на сторону матери и ее народа.

Как я смогу пойти по их стопам? В сравнении с ними я такое ничтожество! Только что стояла и смотрела, как хладнокровно убивают мою подругу. Отец бросился под пули, чтобы защитить союзников. Я сбежала. Мать бесстрашно пошла на расстрел. А я сбежала…

Нет, никогда мне не стать такой, как они.

– Рен! – доносится с соседней кровати хрипловатый шепот Кейна. – Ты как, нормально?

Не знаю, как он это почувствовал. Поворачиваюсь к нему и шепчу:

– Нет.

Он приглашающе приподнимает край одеяла.

Следовало бы отказаться. Но сейчас я отчаянно нуждаюсь в утешении, в напоминании, что я не совсем одна.

Заползаю в кровать к Кейну и сворачиваюсь у него под боком. Он обнимает меня за плечи и накрывает одеялом. Кейн теплый. Рядом с моей щекой ровно, надежно бьется его сердце.

Хотела бы я поговорить с ним телепатически! Без слов излить свои мысли, разделить с ним свою боль. На миг охватывает искушение связаться с Волком, но Кейн отвлекает – берет за руку и переплетает пальцы с моими пальцами.

– Все будет хорошо, – бормочет он.

Подносит наши сплетенные руки к губам и целует костяшки моих пальцев. Этот нежный жест пробуждает во мне целый поток эмоций.

Приподнимаюсь на локте и смотрю на него. Его красивое лицо в тени, но от меня не ускользает, как он облизывает губы.

– Рен…

Быстро, чтобы не успеть передумать, я его целую.

Он издает хрипловатый звук удивления. Или, быть может, одобрения. Да, это одобрение, решаю я, когда Кейн кладет ладонь мне на затылок и запускает пальцы в волосы.

Он целует меня в ответ, с силой и страстью, каких я от него не ожидала. В сущности, мы идем не от нежности к страсти, а наоборот. Поцелуй начинается так, что я ахаю от неожиданности: Кейн врывается языком мне в рот, подается навстречу бедрами, а я закидываю на него ногу. Но в тот миг, когда мне уже не хватает воздуха, а сердце колотится так, словно вот-вот разорвется, поцелуй становится бесконечно нежным.

Губы Кейна мягко, неторопливо ласкают мои губы. Одной рукой он гладит меня по голове, другой ныряет мне под пижаму. Нащупывает грудь, охватывает ее ладонью – и меня пронзает разряд желания. Кейн сжимает мою грудь, дразнит большим пальцем сосок, и у меня вырывается тихий болезненный стон.

Не знаю, этот стон или что-то другое приводит его в чувство, но Кейн отрывается от моих губ.

Голос его звучит хрипло, в нем – сожаление и печаль:

– Как бы я этого ни желал, оба мы знаем, что сейчас не время.

Он прав. Я отчаянно хочу забыть о том, что случилось с Бетимой, – но не так же! Не здесь. И уж точно не сейчас, когда со всех сторон доносится ровное дыхание спящих и шорох простыней, когда кто-то ворочается во сне.

Я киваю и сажусь. Кейн легко целует меня в плечо, и я возвращаюсь к себе на койку.

_______

На следующее утро меня, как и остальных, будит лающий голос Хэдли. Прочие, должно быть, спали не так плохо, как я – иными словами, не лежали без сна, глядя в потолок, – так что встают без особых усилий. Два ряда усталых, но внимательных лиц обращаются к Хэдли и Тайлер Страк, стоящим перед нами.

В глубине души я отчаянно надеюсь: сейчас они объявят, что Бетима выжила, что она вовсе не шпионка девиантов и из медблока вернется обратно в Черный Взвод.

Пустые надежды. Разумеется.

Вместо этого Хэдли бесстрастно сообщает: обнаружилось, что «одна из нас» работала на врага, так что с ней поступили