Мятежник - Геннадий Борчанинов

чиркнул спичкой, поджигая шнур. Рулевое весло я зафиксировал так, чтобы нос брандера был направлен прямиком в борт «Хельги», затем поджёг промасленные тряпки, чтобы разгорелось наверняка.

Дым заметили, моряки на канонерке всполошились, мой курс уже никаких сомнений не оставлял. По брандеру начали стрелять из винтовок, так что я, мелко перекрестившись, сиганул за борт, с головой уходя в ледяную апрельскую воду.

Пульс разогнался запредельно, меня вдруг накрыла паника, тяжёлая форма и винтовка за спиной тянули меня ко дну. Однако я сумел совладать с собой и широкими гребками поплыл к поверхности, чтобы вдохнуть немного воздуха и убраться подальше от скорого взрыва.

Доплыть до поверхности оказалось удивительно непростым делом, перед глазами пошли разноцветные круги, лёгкие горели от недостатка воздуха. И едва я вынырнул, судорожно вдыхая дублинский смог широко раскрытым ртом, на брандере громыхнул взрыв, и я на всякий случай нырнул снова, глядя, как сквозь толщу воды виднеются красно-рыжие отблески пламени. Звуки доносились до меня чуть приглушенно, но я слышал не только крики людей, но и частые выстрелы.

А затем я вынырнул снова, уже у опоры моста, и погрёб изо всех сил к берегу. Меня как назло вынесло ближе к левому берегу, в то время когда мне нужно было на правый.

Канонерка горела вместе с брандером, уткнувшимся ей в борт, моряки изо всех сил пытались бороться с пожаром. С обоих берегов Лиффи по ней теперь стреляли добровольцы, жаждущие отомстить за обстрел и пережитый ужас. Двенадцатифунтовка на носу «Хельги» замолчала, скорее всего, навсегда, так что я теперь чувствовал злое удовлетворение от хорошо выполненной работы.

На берег я выбрался, чувствуя пронизывающий холод, грязная вода Лиффи текла с меня ручьями. Я торопливо взбежал вверх по лестнице, укрылся за парапетом и начал раздеваться догола, ничуть не смущаясь ни глазеющих из окон барышень, ни стрелков-добровольцев, одежду надо хотя бы выжать, если я не хочу заболеть. Конец апреля здесь, конечно, выдался тёплым, но я знаю, какой коварной бывает местная погода.

Отжав бельё, я принялся натягивать его на мокрое тело, с огромным трудом, матерясь сквозь зубы. Надо мной вдруг нависла тень в сером плаще.

— На-ка, лучше это возьми, — старик, посекундно оглядывающийся на горящую «Хельгу», бросил мне какую-то одежду. — Сухое и чистое.

— Спасибо, — выдавил я.

Брюки, рубашка, пиджак, всё немного потёртое, но ещё крепкое.

— Думал, не выплывешь, — сказал старик. — Как фуражка одна всплыла, так и думал, всё, потонул герой.

Я машинально провёл рукой по бритой макушке, фуражка и впрямь исчезла, я даже и не заметил. Быстро оделся в чужое, стараясь унять дрожь во всём теле, посмотрел на канонерку.

«Хельга» держалась на плаву, но ей всё равно крупно досталось. Половина борта искорёжена, густой дым поднимается столбом, но не из трубы паровой машины, а откуда-то из глубины. Остатки брандера горят рядом, а на воде тут и там барахтаются выжившие моряки. А добровольцы тем временем продолжают вести огонь.

Я бы с удовольствием к ним присоединился, если бы не моё купание вместе с винтовкой, ей теперь нужно дать много ласки и смазки, вычистить и просушить перед тем, как вести огонь. И револьверу тоже предстоит разборка и чистка, так что я пока что полностью безоружен.

Мокрую одежду пришлось увязать в большой куль и взять с собой, но перед тем, как уйти, я нашёл взглядом своих помощников, увлечённо стреляющих по уцелевшим англичанам. Сперва я хотел позвать их с собой обратно к почтамту, но потом решил, что здесь они принесут гораздо больше пользы, нежели если будут мотаться со мной по городу.

Поэтому к Главпочтамту я пошёл один, потихоньку обсыхая под тёплым весенним солнцем и добрым словом поминая сердобольного старика-патриота. Пусть пиджак тесноват, а брюки, наоборот, пришлось подвернуть, но это лучше, чем ходить мокрому, рискуя назавтра слечь с воспалением лёгких.

Я уже не бежал, все свои силы я растратил на бешеный заплыв по реке. Шёл, закинув за спину винтовку и свёрток с мокрой униформой. Выстрелы, доносящиеся и от реки, и из других районов города, стали уже чем-то абсолютно привычным и нормальным, обычным фоновым шумом, вроде трамвайных звонков или конского ржания.

У Главпочтамта меня даже не сразу узнали, пришлось представиться и сказать часовым, что с кораблём разобрались, однако, это известие добралось сюда раньше меня. Я вдруг оказался в центре внимания, в гуще событий, бойцы громко поздравляли меня, жали руку, хлопали по плечу, называли героем. Героем я себя не чувствовал.

— Дайте лучше чего-нибудь выпить, — сипло произнёс я, и защитники почтамта громко расхохотались.

Мне сразу с трёх сторон протянули фляжки, я взял одну из них наугад, отхлебнул. Бренди, неплохой причём. Огненная волна прокатилась вниз до желудка, прогоняя усталость и холод, жить сразу стало веселее.

Военный совет тоже вышел ко мне навстречу, встречая меня в холле почтамта.

— В твою честь назовут мост! Или улицу! — воскликнул Пирс, широко улыбаясь. — Нам уже доложили, это невероятно!

— Примите наши поздравления, мистер О’Хара, — выдавил из себя Планкетт.

Коннолли просто сгрёб меня в охапку и треснул по спине широкой ладонью.

— Вот он, пример настоящего ирландского духа! — воскликнул он. — Каждому стоит брать пример с Майкла О’Хары!

Я даже немного засмущался. У меня просто не было времени искать других исполнителей для этого дела, пришлось проворачивать всё самому. Как известно, хочешь сделать хорошо — сделай это сам.

— Какие будут приказания? — спросил я у Пирса, возвращая пустую фляжку её владельцу.

— Отдохнуть, — сказал Пирс. — Да, это приказ.

Видимо, недоверчиво сдвинутые брови оказались красноречивее любых возражений. Я чувствовал в себе готовность вершить новые подвиги, хотя отдых и правда не помешал бы. Как у крестьянина, у которого летом один день весь год кормит, так и у меня сейчас на счету была каждая минута, не время прохлаждаться и бездельничать.

— Это приказ, — повторил главнокомандующий. — Приведите себя в порядок.

— Есть… — проворчал я.

Со стороны, наверное, виднее. Так что спорить я не стал. Как раз почищу всё своё оружие.

Мокрую форму я вывесил на подоконнике, нашёл ветошь, масло, присел в уголке на стул, начиная одно из самых медитативных занятий, о которых только знал. Чистка оружия требует особого состояния души, позволяет подумать обо всём происходящем. Улучшает кровообращение, пищеварение, выводит шлаки и токсины… Короче говоря, прочищает не только ствол, но и мозги.

Хлопающие вдалеке выстрелы меня