Рассвет русского царства. Книга 10 - Тимофей Грехов

И выходило, что себе она оставила десятую часть. Остальное пошло по числу приведённых воинов, у кого больше голов, тому больше добра.

Честно говоря, я ждал спора. Здесь же сидели люди, которые привыкли торговаться за каждый хвост кобылы. Когда дошло до моей доли, Мария Борисовна сказала, что мне тоже десятая часть. Так сказать, с учётом того, что курмышане стояли на острие и истратили весь порох до последней крупицы.

— «Вот и хорошо», — подумал я и отказываться даже мысли не возникло. Десятая часть от сорока тысяч перебитых татар, это было немало. Доспехи, кони, обоз, котлы, меха. Не богатство великое, но точно обделённым себя не считал.

А уже утром лагерь начал сворачиваться.

Это был не быстрый процесс. Снять тысячи шатров по щелчку пальцев не получится. Это часов шесть шума, суеты, ругани и двух сотен мелких недоразумений, каждое из которых требует чьего-то внимания.

Я объезжал лагерь с раннего утра. Воины разбирали шатры, одни держали полотнища, другие вытаскивал колья. Сворачивали в рулоны, увязывали верёвкой, кидали на телеги. Лошадей запрягали тут же, пока одни разбирали, другие уже тащили хомуты, подтягивали постромки.

Раза три я проехал мимо одного и того же десятника, который орал на холопов, чтобы полотнище не волокли по снегу. Холопы кивали и продолжали волочь… Ведь это было не своё, а значит не жалко.

Раненых грузили отдельно. Фёдор и Матвей к тому времени прошлись по всем нестабильным, к слову, их осталось немало. Их укладывали на сани, укрывали мехами и шкурами так плотно, что торчали только лица.

К полудню большая часть лагеря стояла пустыми пятнами примятого снега. Там, где ещё вчера кипела жизнь, торчали только ошмётки верёвок и одинокий котёл, который кто-то забыл и теперь тащился обратно за ним через всё поле, ругаясь себе под нос.

Суру покидали одной колонной.

А ближе к вечеру, когда мы остановились на ночлег, прибыл гонец из Нижнего Новгорода.

Гонец, увидев меня, соскочил с лошади и сунул мне свиток. Он буквально светился радостью. И ещё до того, как я развернул, понял, что он принёс добрые вести.

«Любимый муж, спешу тебя обрадовать. Ты стал отцом. 19 декабря у нас родилась дочь, которую, как мы и договаривались, назвала Аней. С нами всё хорошо. Целую, ждём нашего героя домой!»

Я стоял и смотрел в листок секунд пять, может десять. Потом сложил, убрал за пазуху.

— «Дочь, — попытался осознать я этот факт. — Аня…»

Григорий оказался рядом раньше, чем я успел открыть рот. Посмотрел на моё лицо, сощурился.

— Что случилось? — спросил он.

— Алёна родила, — ответил я.

Он помолчал пару секунд. Потом на его лице начала расплываться улыбка.

— Кто?

— Девочка.

Григорий кивнул и положил руку мне на плечо и сжал.

— Поздравляю, сын, — сказал он.

Потом я подошёл к Бледным.

Андрей Фёдорович с перевязанной рукой сидел у костра и что-то ел, пока Ярослав накладывал себе добавку в миску. Оба замолчали, когда я подошёл.

— Алёна родила, — сказал я. — Дочь. Обе здоровы.

Ярослав удивленно посмотрел на меня, и на его лице тоже появилась радостная улыбка. Он поднялся, крепко обнял меня, хлопнул по спине так, что чуть дух не выбил.

— Слава Богу, — выдохнул он. — Слава Богу.

Андрей Фёдорович встал, поморщившись от боли в руке, обнял одной рукой.

— Поздравляю тебя, Дмитрий, — сказал он.

— Я тебя тоже поздравляю. Теперь ты дедом стал. — Бледный кивнул, даже не вспомнив, что у Ярослава есть незаконнорожденный сын.

Оставив родичей, я отправился к Марии Борисовне.

Когда я вошёл в её шатёр, она о чём-то разговаривала со своей служанкой.

— Алёна родила девочку, — сказал я. — Хотел сообщить лично.

Мария Борисовна несколько секунд смотрела на меня. Сначала серьёзно, а потом её лицо смягчилось.

— Поздравляю тебя, Дмитрий Григорьевич.

— Благодарю.

— Обе здоровы?

— В послании сказано, что с ними всё хорошо. Так что, думаю, да.

Она кивнула, повторила.

— Поздравляю тебя. По возвращении в Москву попрошу митрополита Филиппа провести службу.

— Благодарю, — поклонился я и вышел из шатра.

Честно, в тот же вечер я хотел бросить всё и гнать в Нижний. Но у меня был долг перед людьми. Живыми и павшими.

Почти две тысячи раненых, которым было нельзя отправляться в дальнюю дорогу. Их надо было где-то разместить. Пленные, которых надо довести и не дать воинам зарезать их от скуки. Мёртвые… их надо похоронить как положено. Промышленный угол в Курмыше, который запрятали перед приходом татар, теперь надо было расконсервировать. Хотя тут я ещё не решил, что делать. Если переезжать в Москву, то смысла нет устанавливать обратно механизмы.

В общем, решил, что первоначально доведу своих людей до Курмыша, потом к Алёне, а уже потом всё остальное.

Утром я передал Ярославу записку. Всего несколько строк. Что живой, что еду домой и что, как только освобожусь, сам приеду за ней.

На середине пути большая колонна разошлась. Московские, тверские, владимирские и другие полки уходили в сторону Нижнего Новгорода…

Нам же до дома было короче напрямую, через лес. Прощание прошло как-то скомкано. Видимо, все устали и хотели домой.

Холмский пожал мне руку. Ощера кивнул, и вроде бы мы зарыли топор войны. Вот только вопрос: надолго ли? Тверской окольными путями пытался узнать правда ли я собираюсь переезжать в Москву. Что-то про пушки заикался. Я так и не понял, что он хотел сказать: предупредить меня, что мне придётся нелегко в Москве, или отговорить вообще туда ехать.

В общем, ближе к полудню мы просто отделились от колонны и уже к вечеру увидели родные крепостные стены.

Ворота открыли ещё издалека, дозорные на башнях увидели наши стяги. Пока мы ехали последние полверсты, по посаду уже бежали люди. Сначала двое-трое, потом больше. Высыпали на дорогу, на стены, за ворота, кричали что-то, махали руками.

Я смотрел на это и думал: вот этого я не умею — радоваться вслух. Внутри было что-то тёплое и усталое, не то радость, не то облегчение от того, что всё, наконец всё закончилось.

Но радость и слёзы… это не одно и то же.

Жена Богдана стояла у края дороги. Она его не сразу увидела и искала среди конных воинов. Потом нашла взглядом, охнула, бросилась бежать.

Мать одного из дружинников держала перед собой ребёнка… маленького, года три… и что-то ему объясняла. Мальчик смотрел на колонну круглыми глазами. Вот только папы среди возвращавшихся не было.

Таких было немало. Я их видел и старался не задерживать взгляд… Это тяжкое бремя — видеть живых воинов и не