Рассвет русского царства. Книга 10 - Тимофей Грехов

Остановившись рядом с храмом, где уже собрались люди — воины, женщины, старики, дети, кто подходил близко, кто держался с краю — я встал на телегу, чтобы меня видели, и посмотрел на них.

— Слушайте меня, — сказал я. — Мы разбили Ахмата. Его войско ушло и больше не вернётся. Хан мёртв. Сын его, Сайид, мёртв. Ещё один его сын, Хасан, сидит в плену. — Я дал им секунду переварить. — Это настоящая победа. Не та, где враг просто отступил, а та, где мы сломали им хребет. Сорок тысяч врагов остались лежать на берегу Суры. Но, — я сделал паузу, — я не буду делать вид, что цена была маленькой. Игнат Воронов, Захар Верховой, Микитка-лучник, Прокоп… — ещё сорок шесть имён произнёс я.

Женщина справа прижала руки к груди упала на колени, расплакалась. Горе пришло в её дом. Парень слева присел рядом и помог ей подняться, повёл через толпу.

— Они не погибли зря, — несмотря на это продолжил я. — Это я говорю вам не для того, чтобы вам было легче, это просто правда. Каждый из них стоял там, где нужно было стоять. Каждый держал строй и никто, кто шёл под стягами курмыша, не опозорил своего имени. Они дали нам возможность вернуться домой. Я видел, как дрались ваши мужья и сыновья. Видел, как Захар прикрыл раненого соседа своим щитом. Как Микитка стрелял, пока не кончились болты, и взял в руки копьё. Они не испугались и не побежали, когда на нас шла конница в шесть тысяч сабель. — Я внимательно посмотрел на людей. — Мы похороним каждого с честью. А по весне мы поставим памятник, и через двадцать лет ваши дети придут к нему и прочитают, кто стоял на том льду и не отступил. — Я снова помолчал. — Те, кто вернулся живым, тоже заслужили своё. Вы сделали немалое дело. Вы держали строй против армии, которая числом превосходила нас в несколько раз, и вы не сломались. — Кто-то в толпе засмеялся сквозь слёзы. — Сегодня отдыхайте. Завтра начнём хоронить павших. Отпевание будет для каждого. Вдовы и сироты не останутся без помощи, это я вам говорю как воевода и как ваш сосед. Кому нужна помощь, приходите. Разберёмся и решим, что я могу сделать.

Я оглядел их ещё раз… всех, кого видел. Детей, что жались к матерям. Стариков, которые пережили уже многое и знали, что это значит, когда возвращаются не все. Воинов, у которых на лицах было то, что бывает после боя… не торжество и не горе, а что-то третье, для которого нет хорошего слова.

После этого я слез с телеги. Больше ничего говорить не стал. Всё главное уже было сказано, а лишнего не надо.

Почти две тысячи раненых, это совсем немалая цифра. И снова начали устанавливать шатры. Благо, у нас были как свои, так и трофейные. Ставили мы их вдоль крепостных стен с внутренней стороны, там хоть ветер не бил.

Холопов я согнал всех: варить похлёбку, носить воду, стирать перевязочный материал. Припасов выделил из своих запасов: сушёное мясо, крупа, соль. Не пир, но с голоду не умрут.

Похороны, как я и говорил, провели следующим утром.

Пятьдесят один человек. Сорок из тех, что стояли рядом со мной у Суры, прикрывали пушки, держали строй, пока засадные полки ещё шли. Одиннадцать, пали в конной сшибке.

Честно, я воспользовался своим положением в войске и отправил большую часть своей дружины в засаду именно потому что, там было шансов выжить куда больше, нежели на берегу.

Отец Анатолий провел службу, и кресты поставили в тот же день, на которых были вырезаны имена, год рождения (хотя бы примерный) и год смерти.

На следующий день началась делёжка трофеев.

Трофеи делили по счёту. Кони, доспехи, меха, котлы. Часть в общую казну, часть воинам, часть оставил на хозяйство. Спорных вопросов почти не возникло… после битвы люди были более смирными. Это всегда так. Проходит дней десять, и снова начинают грызться за каждую полушку…

Богдана вызвал вечером, после ужина. Он сидел напротив с перевязанной рукой.

— Дружину тебе больше не водить, — сказал я. — Сам понимаешь.

— Понимаю, — сказал он.

— Займёшься другим. Дом, крестьяне, слуги. Следишь за всем, что внутри. А главное, моя семья. Когда вернётся Алёна, её безопасность на тебе. Слуг проверяешь сам, всех, кто в доме работает. Чужих не пускаешь без моего слова.

Богдан помолчал секунду.

— А Глав?

— Глав по-своему. Ты отвечаешь за мою безопасность, а он за внешнюю. Но работаете вместе. Понял?

— Понял. — Он помедлил. — А жалованье.

Я усмехнулся.

— Не обижу, ты же меня знаешь.

— Хорошо, я согласен.

Проводив Богдана, я начал собираться в Нижний Новгород. Григорий оставался за старшего. Что ему делать, он и так знал.

— Надолго уедешь? — спросил он.

— Как выйдет.

— Ясно.

— Ногу береги, — усмехнулся я.

Он посмотрел на меня и хмыкнул.

— Езжай уже к жене, да моих вези побыстрее. А то скучно одному в доме.

— Добро, — сказал я.

Собирался я быстро. Дорожный мешок, запасной кафтан, аптечный саквояж, который, по большому счёту, всегда был со мной. Двадцать воинов и Семён. Меня он не отпустил… так сказать, одного.

И рано утром мы выехали в путь. Ехали налегке и к вечеру, покрыв большую часть пути, встали в небольшой деревне, где нас пустили в сарай и дали горячего. А утром снова тронулись.

До Нижнего оставалось немного.

Чего я не ожидал увидеть при въезде, так это стягов Великой княгини над воеводскими воротами.

Я придержал коня.

— Семён. Мне это мерещится?

— Нет, Дмитрий, — ответил он.

— И какого лешего она ещё здесь? — я пришпорил коня, сказал. — Она должна была быть уже за Владимиром.

Глава 24

Мы только-только проехали мимо первых торговых рядов, как кто-то из зевак у обочины прищурился, уставился на меня и негромко сказал соседу что-то вроде: «Это же боярин Строганов, воевода, что разбил татар на Суре». Сосед переспросил. Первый повторил громче. Через полминуты нас уже провожали взглядами человек двадцать.

Семён ехал рядом, нахмурившись… по всей видимости, людское внимание к моей персоне он не разделял.

— Ты чего такой напряженный? — тихо спросил я.

— По сторонам смотрю, — он посмотрел мне на шею, добавил. — Хорошо хоть кольчугу надел.

После его слов для меня всё прояснилось. Семен просто волновался за мою жизнь.

— Смотрите! — донеслось откуда-то справа. — Строганов едет!

Голос был мальчишеский, и я посмотрел на источник шума. Трое пацанов лет семи-восьми