Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Хватит.

Я шагнул к ней. Олеся не отступила, только подняла на меня взгляд, и в её глазах мелькнуло легкое, быстрое удивление. Я взял её лицо в ладони. Кожа на моих пальцах всё ещё горела после ожогов от статики леопардёнка, и когда я коснулся её щёк, она тихо вздохнула от этого жара. Мои большие пальцы лежали на её скулах, и я чувствовал частый пульс у неё под челюстью.

Я поцеловал её.

Олеся замерла.

Потом её ладони легли мне на грудь, пальцы сжали ткань рубашки, и она приподнявшись на носках, подалась ко мне. Ее губы были тёплые, и отвечала она так, будто ждала этого весь вечер, с того самого момента, когда Феликс разогнал нас своим идеологическим трибуналом.

Я медленно целовал ее, зная, что торопиться некуда, потому что лучшие вещи в жизни не терпят суеты. Она отвечала, и её пальцы на моей груди разжались, ладони поехали вверх, к плечам, и я почувствовал, как рукава мазнули меня по шее.

Кирилл за стеной всхрапнул особенно громко, мы оба вздрогнули и Олеся.

Потом я мягко отстранился. Коснулся губами её лба, чувствуя под ними тёплую кожу.

— А теперь иди спать, — сказал я тихо. — У тебя смена через три часа. И под глазами синяки.

Олеся моргнула. Щёки у неё порозовели, и она улыбнулась так, что у меня перехватило дыхание.

— Вечером увидимся, — добавил я.

— Увидимся, — повторила она.

Она толкнула дверь комнаты, скользнула внутрь и обернулась в последний раз. На её лице осталась улыбка, от которой весь тёмный коридор казался теплее. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

Я постоял в коридоре. Прислонился затылком к стене, закрыл глаза и выдохнул.

Потом прошёл в свою комнату, сел на кровать, стянул рубашку. Бок ныл, но это было уже что-то остаточное. Я лёг, натянул одеяло и уставился в потолок.

Впервые за месяцы мне не нужно было перебирать в голове списки дел, показатели Ядер, графики кормления и расписание приёмов. Мозг, измотанный ночной операцией и одним поцелуем, просто отключился.

Я уснул с привкусом Олеси на своих обветренных губах.

Будильник разбудил меня в шесть тридцать. Четыре часа сна, и голова гудела так, будто внутри кто-то включил эфирограф на полную мощность. Я сел, потёр лицо ладонями и намазал бок.

На кухне я поставил чайник и сел за стол. За окном серело питерское утро, фонари ещё горели, и тротуар внизу блестел от ночного дождя. Обычное утро, в котором ничего не изменилось. Кроме того, что изменилось всё.

Чайник щёлкнул. Я налил кружку, достал из холодильника масло и хлеб, и в этот момент из коридора послышались шаги.

Олеся вошла на кухню. Собранная, в джинсах и футболке, волосы затянуты в хвост, фартук свёрнут и зажат под мышкой.

Мы встретились взглядами. В воздухе повисла тишина. Оба помнят, что было ночью, и оба решают, как теперь с этим жить на расстоянии полутора метров кухни.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе, — ответил я. — Чай?

— Угу.

Я налил ей кружку. Она взяла, обхватила обеими ладонями и отпила, глядя в окно. Мы молчали. Из комнаты Кирилла по-прежнему доносился храп, и это молчание было спокойным и ни один из нас не пытался его заполнить.

Олеся допила чай, поставила кружку в раковину.

Я допил свой, ополоснул обе кружки, вытер руки. Надел куртку, взялся за ручку входной двери.

— Стой!

Шёпот ударил так быстро, что я не успел повернуть замок. Олеся налетела на меня из коридора, схватила за лацканы куртки обеими руками и поцеловала. Крепко, так что я почувствовал, как её зубы задели мою нижнюю губу. Она отпрянула, щёки вспыхнули от подбородка до ушей, развернулась и метнулась обратно на кухню со словами: «Хорошего дня!». Из-за угла коридора донёсся стук её тапочек и сдавленный смешок.

Я стоял у двери с ключами в руке. Нижнюю губу покалывало. Как дети прям. И эта мысль меня почему-то радовала.

Вышел на лестничную площадку, закрыл дверь, спустился по лестнице и вышел на улицу. Сырой питерский воздух ударил по лицу, фонари ещё горели рыжим, хотя небо уже серело.

Я шёл к клинике и ловил себя на странном ощущении. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер, из того места, где бок уже почти не болел, и расходилось по грудной клетке чистым теплом. Впервые с того момента, как я проснулся в чужом-своём теле, я не выживал. Не считал деньги до зарплаты, не прикидывал, какой зверь умрёт следующим, не прокручивал в голове схемы Синдикатов. Я просто шёл по мокрому тротуару, пил холодный утренний воздух и улыбался.

Циничный шестидесятиоднолетний профессор внутри меня попытался напомнить про эндорфины, нейромедиаторы и гормональный фон молодого тела. Я послал его к чёрту. Некоторые вещи не нуждаются в диагнозе.

У кофейного ларька Василиса уже протирала стойку.

— Доброе утро, Василиса, — сказал я.

— Утречко, — она потянулась к кофемашине. — Двойной, без сахара?

— Тройной. И сделай себе тоже, за мой счёт.

Она подняла бровь.

— Михаил Алексеевич, вы чего сияете? Миллион выиграли?

— Лучше, — ответил я и положил на стойку пятьсот рублей. — Сдачи не надо.

Она уставилась на купюру. Перевела взгляд на меня.

— Вы точно в порядке? — спросила она с искренней тревогой.

— В полном, — я забрал стакан и пошёл дальше.

Клиника показалась из-за угла. Вывеска, крыльцо с перилами. Через дорогу «Здоровое Ядро» ещё спало, промоутеры в зелёных куртках не появились, изумрудные буквы горели вполнакала.

Я поднялся на крыльцо, вставил ключ и вошёл.

В приёмной Саня возил шваброй по кафелю. Ксюша стояла за стойкой и раскладывала карточки в алфавитном порядке. Из стационара доносилось бульканье Искорки и сонное ворчание Пухлежуя.

— Доброе утро! — сказал я, и оба подпрыгнули.

Саня выпрямился, Ксюша подняла голову от карточек. Они переглянулись.

— Доброе, — осторожно ответила Ксюша.

Черенок швабры грохнул по кафелю, Саня выпустил его от неожиданности, и из стационара раздалось возмущённое «Разруха!» от Феликса.

— Ничего страшного, — я перешагнул через швабру. — Бывает. Ксюш, порядок в картотеке идеальный. Молодец.

Ксюша посмотрела на меня так, будто я заговорил на незнакомом языке.

— Спасибо, — запинаясь, выговорила она.

Саня поднял швабру и отступил к стеллажу, не сводя с меня глаз. Взгляд у него был настороженный.

Я прошёл мимо них, заглянул в стационар. Пуховик встретил меня восторженным «утро! хозяин!