Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Олеся положила свёрток на смотровой стол. Детёныш внутри шевельнулся, и из-под ткани донёсся слабый электрический треск, последние остатки защитного поля.

Я вымыл руки, натянул перчатки и включил эфирограф. Низкий гул пошёл под подошвами, экран мигнул и начал грузиться. Руки работали, а мозг уже прокладывал маршрут: стабилизация Ядра, фиксация рёбер, купирование электрического выброса, обезболивание.

— Олесь, — я обернулся к ней. Она стояла у стола, мокрая до нитки, без куртки, и руки у неё тряслись от тока и холода. — Сядь на стул. Отдыхай. Ты молодец.

Олеся посмотрела на меня. На её бледном от холода и напряжения лице проступила короткая улыбка.

— Лечи, — сказала она. — Я подожду.

Я повернулся к столу, развернул края куртки и склонился над маленьким электрическим хищником, который лежал на моём смотровом столе и дышал мелкими рваными толчками.

Ночная смена начиналась бодро.

Глава 19

Эфирограф загружался медленно. Полоска инициализации ползла по экрану, а каждая секунда задержки стоила мне нервов, потому что детёныш на столе дышал всё реже, промежутки между вдохами растягивались, и по эмпатии от него тянулось слабеющее

«больно… темно… холодно…».

Я навёл выносные датчики на три точки вдоль тела, голова, грудная секция, хвост. Пальцы правой руки слушались через раз. После удара на дороге нервы ещё не восстановились, и я перехватил датчик левой и прижал к пепельной шерсти за ухом.

Экран мигнул и развернул трёхмерную модель Ядра.

Я выдохнул сквозь зубы.

Ядро выглядело как клубок перепутанной проводки, по которому пустили ток. Электрические каналы, те, что у здорового Вольтового Леопарда складываются в ровную симметричную сеть, сейчас перехлёстывались, замыкали друг на друга и вспыхивали синими разрядами. Два канала в правой грудной доле, где пришёлся удар, были разорваны, и из обрывков хлестала статика, расползаясь по соседним магистралям. Сломанные рёбра вдавились внутрь и пережали третий канал, тот ещё держался, но на мониторе мерцал жёлтым, готовый лопнуть в любую минуту.

Пульс Ядра скакал. Аритмия, хуже которой я видел за карьеру раз пять, и каждый из тех пяти случаев заканчивался одинаково.

Я открыл стеллаж с инструментами. Достал рёберный фиксатор, набор микрозажимов и шприц с «Эфир-стабом», последнюю ампулу из холодильника. Разложил на лотке. Натянул толстые изолирующие перчатки, с прорезиненным слоем, которые я держал для работы с электрическими породами.

Поднёс зажим к ране на правом боку. Раздвинул края рассечённой кожи, под которой виднелась вспухшая ткань с пятнами подкожных разрядов. Мелкие синие искры бегали между волокнами мышц.

Зажим коснулся мышечной фасции. Разряд прошил меня от пальцев до локтя, мышцы в предплечье скрутило судорогой, и я отдёрнул руку. Зажим лязгнул о край лотка.

Изолирующие перчатки, которые гасили статику у здоровых электрических пород, оказались бесполезны против хаотичного выброса дестабилизированного Ядра. Зверь генерировал ток из всего тела, каналы здесь были ни при чём. Ткани были пропитаны статикой, и любой проводящий инструмент замыкал контур прямо через мои руки.

Я потряс кистью, разгоняя судорогу, и посмотрел на экран эфирографа. Жёлтый канал моргнул оранжевым. Времени на раздумья оставалось минут десять.

Олеся сидела у стены на стуле. Мокрая футболка прилипла к плечам, волосы висели тёмными прядями, и её трясло мелкой дрожью, которая шла от рук к плечам. Остаточные разряды, ударившие ей через куртку на дороге, ещё гуляли по мышцам. Она прижимала ладони к коленям, стискивая пальцы, и от этого дрожь становилась заметнее, а лицо у неё было белое, с двумя красными пятнами на скулах.

Она смотрела на меня. Видела, как я отдёрнул руку и как сейчас разминаю пальцы, пытаясь вернуть в них чувствительность.

— Миш, — Олеся подалась вперёд на стуле. — Тебя бьёт?

— Терпимо, — соврал я и взял зажим снова.

Второй контакт. Разряд ударил слабее, потому что я ждал его и напряг предплечье. Но мышцы всё равно свело, пальцы разжались непроизвольно, и зажим снова соскользнул с фасции. По эмпатии от леопардёнка пришло слабое, паническое «НЕ ТРОГАЙ — БОЛЬНО», и на экране вспыхнул очередной синий разряд, прокатившийся по всей сети каналов.

Каждое моё прикосновение пугало зверя. Каждый раз, когда он пугался, Ядро выбрасывало защитную волну. Каждая волна била меня током и усиливала хаос в каналах. Замкнутый круг, из которого стандартными методами не выйти.

Олеся встала. Её босые ступни мягко прошлёпали по кафелю. Свои кроссовки она оставила у двери, они были мокрые насквозь.

Она подошла к столу с другой стороны и остановилась напротив меня. Посмотрела на детёныша. На синие искры, пробегавшие по его шерсти. На мои руки с зажимом. На экран эфирографа, где жёлтый канал перешёл в оранжевый.

Потом взяла полотенце с крючка у раковины, сложила его вчетверо и аккуратно, не касаясь зверя, промокнула мне лоб. Пот тёк по вискам и щипал глаза, я даже не заметил, когда успел вспотеть.

— Спасибо, — сказал я, не отрывая взгляда от раны.

Олеся положила полотенце на край стола и наклонилась к леопардёнку. Её лицо оказалось в двадцати сантиметрах от его морды. Детёныш приоткрыл мутный глаз, зрачок расширился, и по шерсти на загривке побежала новая волна искр.

— Тише, малыш, — Олеся заговорила негромким голосом, и каждое слово ложилось с одинаковым интервалом, монотонно. — Тише. Никто тебя не обидит. Ты в тепле. Ты в безопасности.

По эмпатии от детёныша пришло настороженное, замершее «…голос?.. знаю голос… тепло было… не били…». Он узнавал Олесю. Она держала его на дороге, и её руки были первыми, которые не причинили боли.

На экране эфирографа произошло то, чего я не ожидал. Синие вспышки, хлеставшие из разорванных каналов, стали тусклее. Частота разрядов упала с двенадцати в минуту до семи. Пульс Ядра выровнялся на три удара. По-прежнему далеко от нормы, но аритмия отступила.

Голос Олеси работал как седативное. Зверь расслаблялся, Ядро сбрасывало защитное напряжение, и статика в тканях слабела.

— Продолжай, — сказал я. — Говори с ним. Только успокаивающе.

Олеся кивнула и продолжила. Слова не имели значения, она перешла на что-то бессвязное, про погоду, про то, что завтра будет солнце, про молоко и тёплый плед. Важен был ритм, ровный, мягкий, от которого тревога стихала, и Ядро переставало колотиться в клетке сломанных каналов.

Я подождал двадцать секунд, следя за монитором. Синие разряды побледнели ещё сильнее. Статика в мышцах опала до уровня, при котором зажим больше не замыкал контур.

Поднёс инструмент к ране. Коснулся ткани. Лёгкое покалывание пробежало по