Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Валентина Степановна опустила руки от щёк. Постояла, глядя на Панкратыча, на мешалку, на мучной след от его ботинок по кафелю подсобки.

И всплеснула руками.

— Семочка, — произнесла она. — Ну какой же вы дурной! Зачем же красть-то? Сказали бы прямо, дело-то житейское! Чугун, он что, обидится? Лопатку мне Гришка-сварщик за полдня сделает, я его двадцать лет знаю, он мне и раньше чинил! А кристалл новый куплю, не дорогой он.

Панкратыч поднял голову. На его лице, сквозь багровые пятна, проступило такое оглушённое облегчение, что мне захотелось отвернуться, потому что смотреть на это было почти неприлично. Здоровый мужик, который столько времени строил укрепления вокруг собственной вины, только что увидел, как вся его оборона рухнула от одного ласкового слова.

— Валентина Степановна… — начал он.

— И столы вы мне за это сколотили? — Валентина Степановна покачала головой и прижала ладонь к груди. — Семочка. Я-то думала, вы просто добрый. А вы, оказывается, виноватый и добрый.

Она шагнула к нему, обошла поверженную Машеньку и похлопала Панкратыча по локтю. Панкратыч при этом прикосновении вздрогнул всем телом, и я увидел, как у него расслабилась челюсть, которую он сжимал последние минуты.

— Всё починим, — Валентина Степановна погладила чугунный бок мешалки. — Вы мне поможете поднять её обратно, Семочка? А то я её сама, знаете, уже не ворочаю, годы берут.

— Я… да… конечно, — Панкратыч нагнулся, ухватил Машеньку за станину и поставил её в вертикальное положение одним рывком, от которого у мешалки загудело чугунное нутро. — Я всё сделаю. За свой счёт. И лопатку, и если ещё что погнулось, и покрашу, и смажу. Лично. В лучшем виде!

— Вот и славно, — Валентина Степановна кивнула и повернулась к нам. — Михаил Алексеевич, вы-то зачем прибежали? Пирожков хотите?

Я покачал головой и улыбнулся.

— Мы мимо проходили, Валентина Степановна. Спасибо, в другой раз.

Ксюша рядом выдохнула. Саня за моей спиной уже пятился к выходу из подсобки, он линял с места преступления.

Я бросил последний взгляд на Панкратыча. Прапорщик стоял рядом с Машенькой, держа её за край станины, будто боялся, что мешалка опять упадёт. Свободной рукой он вытирал мучную полосу со лба и размазывал её ещё сильнее. Валентина Степановна потянулась к полке за чистым полотенцем и протянула ему, он взял, и пальцы у них соприкоснулись на ткани.

Мы вышли из пекарни.

На обратном пути Саня шёл на три шага впереди, засунув руки в карманы и насвистывая мелодию, которую сам же и выдумал на ходу. Ксюша молча шагала рядом со мной, и по тому, как она поджимала губы и косилась на Санину спину, я понимал, что её терпение ограничено метражом до клиники.

Мы дошли. Саня первым проскочил в приёмную, по привычке проверив, на месте ли Пухлежуй. Толстый мохнатый зверь лежал у стойки администратора и мусолил пустой пакет, который был обслюнявлен до прозрачности.

Я закрыл дверь. Повернул замок. Повернулся к Сане.

Саня стоял у стойки и уже тянулся к телефону, лежавшему рядом с журналом Ксюши. Увидев моё лицо, убрал руку и выпрямился.

— Мих, ну ты чего такой серьёзный? — он попытался улыбнуться. — Всё же хорошо кончилось! Прапорщик признался, бабуля его простила, Машенька цела. Я, можно сказать, поспособствовал воссоединению двух одиноких сердец!

— Ты поспособствовал краже, Саня, — мой голос стал строже.

— Ну какая кража, Мих! Временное перемещение! Он бы вернул через два дня!

— А если бы Валентина Степановна заметила пропажу раньше? Вызвала полицию? И полиция пришла бы к Панкратычу, который сидит в мастерской с чужой тестомешалкой? Ты об этом подумал?

Саня наморщил лоб. По лицу было видно, что такой сценарий в его картину мира не вписывался, потому что в Саниной вселенной полиция приходила только к плохим людям, а Панкратыч, при всей своей командирской рычливости, к плохим не относился.

— Мих, ну не вызвала бы она полицию, — Саня развёл руками. — Она добрая. Она бы расстроилась, поплакала, прибежала бы с утешениями, и через неделю все бы забыли.

— А Панкратыч бы ходил и знал, что украл. И при каждой встрече с Валентиной Степановной врал бы ей в лицо. И ты бы знал, что помог ему в этом. И я бы знал. И Ксюша.

— Я бы знала, — подтвердила Ксюша от стойки. Она уже сидела на своём месте, открыла журнал. — И мне бы это не понравилось, Шестаков.

Саня посмотрел на неё. Потом на меня. Потом на Пухлежуя, который бросил пакет и начал облизывать его кроссовок.

— Ладно, — Саня вздохнул и опустился на стул. — Ладно, Мих. Может, ты и прав. Но я хотел как лучше. И прапорщику помочь, и заработать. Он же мне три тысячи предложил. Три, Мих! За двадцать минут болтовни! Это же… — он прикинул в уме и с надеждой добавил: — Девять тысяч в час, если пересчитать.

Я смотрел на него и думал, что Саня, контрабандист с золотым сердцем и дырявой совестью, искренне не понимает, в чём проблема. Для него «помочь по-тихому» это нормальный способ существования, выученный в подворотнях и на барахолках, где всё решается договором между своими, а закон и мораль идут где-то параллельным курсом. Переучивать его было бесполезно. Я это понимал.

— Три тысячи верни Панкратычу, — сказал я.

— Мих! Я их ещё не получил!

— Тем лучше. Не бери. А сейчас иди в стационар и займись вольерами. У Искорки пора менять воду, суслику надо почистить подстилку, и Пуховику вечерняя доза корма через полчаса. Я его сейчас принесу.

Я кивнул на переноску, в которой всё ещё лежал мой питомец.

Саня помедлил, поднялся и подхватил Пухлежуя под пузо. Побрёл к стационару. У двери обернулся.

— Мих, а пирожки с вишней я так и не купил. Может, Ксюха сбегает? — спросил он.

Ксюша подняла на него глаза.

— Шестаков, — сказала она. — Вольеры.

Саня вздохнул и скрылся за дверью. Пухлежуй, свисая с его рук, успел лизнуть дверной косяк на прощание.

Я прислонился пошел следом, относя в стационар Пуховика. Потом вернулся и прислонился к стойке.

В приёмной наконец стало тихо.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша подняла ручку