Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

и говорит: «Девочка, сходи к Валентине Степановне, поболтай с ней минут двадцать, купи булочек, я потом компенсирую». Я говорю: «Семён Панкратович, я на рабочем месте». А он: «Ну сходи в обед». Я говорю: «У нас обед в час». А он: «Ну сходи сейчас, я скажу, чтоб тебя отпустил, я тут главный, я хозяин помещения!»

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на дверь, за которой скрылся Панкратыч.

Вот старый чёрт. Я ему только что прочитал лекцию о мужском достоинстве, он мне покивал головой, пообещал пойти и признаться, а сам при первой возможности попытался подкупить моего ассистента.

— Ты деньги взяла? — уточнил я на всякий случай.

— Конечно нет! — Ксюша обиделась. — Я ему сказала, что мой рабочий график утверждает Михаил Алексеевич, и если Семён Панкратович хочет перевести меня на должность промоутера булочек, пусть подаёт заявку через администрацию!

— Через администрацию, — повторил я. — Это ты ловко!

Я прислонился к стойке и опять прикусил щёку, чтобы не рассмеяться. Панкратыч пытался взять мою крепость в лоб, я отбил. Он зашёл с фланга, Ксюша отбила. Сейчас он, вероятно, сидит в туалете и разрабатывает третий план штурма.

— Упрямый мужик, — выдохнул я.

— Упрямый и хитрый, — Ксюша поправила очки. — Я у него в глазах видела, Михаил Алексеевич. Он не отступит.

Она была права. Панкратыч воспринимал отказ как вызов, а препятствие — как позицию противника, которую нужно обойти. Я мысленно прикинул. Минимум три попытки он ещё предпримет. Совесть дожмёт его до признания, но не сразу.

В этот момент из коридора раздались тяжёлые шаги. Я повернулся, ожидая увидеть Панкратыча из туалета.

Но он вышел из двери стационара.

Я остановился. Стационар находился в другом конце коридора, через две двери от уборной. Панкратыч шагнул в приёмную, застёгивая куртку, и лицо у него было такое нарочито-спокойное, какое бывает у людей, которые только что сделали нечто, требующее спокойствия.

— Вы чего там делали? — голос мой упал на полтона.

Панкратыч дрогнул. Взгляд у него скакнул к двери, перелетел на Ксюшу и вернулся ко мне. Одна секунда растерянности, и тут же лицо перестроилось, брови сдвинулись, подбородок выдвинулся, и передо мной стоял прапорщик, проводящий проверку личного состава.

— Да я порядок у тебя проверял, арендатор, — рявкнул он командным басом. — Вольеры грязные, кафель мокрый, на жёрдочке птица сидит непривязанная! Непорядок!

— Феликс — сова, — машинально поправил я. — И он никогда не бывает привязан.

— Вот и зря! — Панкратыч подхватил со стойки пакет с лакомствами, который Ксюша успела ему упаковать, и двинулся к выходу. У двери обернулся: — Не хочешь помогать и не надо, Покровский. Сам разберусь!

Дверь хлопнула. Стёкла в стеллаже отозвались привычным дребезжанием.

Я стоял посреди приёмной и смотрел на закрывшуюся дверь. Мозг выстраивал цепочку: Панкратыч пошёл «в туалет», но оказался в стационаре. Зачем? Стационар, это звери, оборудование и… коридор, из которого есть выход к подсобке, где обычно сидит Саня.

Из двери стационара выглянула знакомая физиономия.

Саня Шестаков прошёл через приёмную, засунул руки в карманы и остановился у стойки администратора.

— Ксюх, помощь нужна? — спросил он с такой невинностью, от которой у меня свело скулы.

Ксюша подняла на него глаза. На её лице промелькнуло раздражение, смущение, ещё раз раздражение, и она опустила взгляд обратно в журнал.

— Нет, Шестаков.

Саня пожал плечами и потянулся к банке с карандашами на стойке, собираясь покрутить один в пальцах. Ксюша переставила банку на свою сторону, Саня отдёрнул руку.

Из стационара раздался пронзительный визг с обертоном обиды и боли. Пуховик. Мой Пуховик!

Я рванул к двери. Два шага по коридору, плечом толкнул створку и влетел в стационар.

Пуховик стоял у своего вольера и тянул левую переднюю лапку, зажатую между прутьями решётки и скошенной задвижкой. Металлическая пластина, которая фиксировала дверцу вольера, была перекошена, сдвинута на сантиметр влево от штатного положения, и в образовавшуюся щель барсёнок сунул лапу, пытаясь дотянуться до пледа, упавшего снаружи. Лапа застряла, и Пуховик жалобно скулил, дёргая ей и тут же замирая от боли.

По эмпатии хлестнуло паническое:

«больно! лапа! застрял! хозяин!!!»

— Тихо, маленький, тихо, — я опустился на колени рядом с вольером и мысленно послал ему волну спокойствия. «Я здесь. Сейчас отпущу. Не дёргай».

Пуховик перестал дёргаться. Голубые глаза уставились на меня, и дрожь по телу постепенно стихала, но лапка оставалась зажатой, и по эмпатии шло ноющее, тревожное:

«больно… тихо лежу… хозяин поможет…»

Я осмотрел задвижку. Пластина была именно сдвинута, кто-то тянул её пальцами и не довёл до конца. Штатная задвижка ходила туго, Ксюша каждый раз нажимала обеими руками. Сама она сдвинуться не могла.

Я аккуратно отвёл пластину обратно в паз, и щель закрылась. Лапка Пуховика высвободилась, он тут же прижал её к груди и заскулил, но тише. Я вытащил его из вольера и посадил на колени. Провёл пальцами по суставу, опухоли нет, перелома нет, лёгкий ушиб мягких тканей. Пуховик ткнулся мне мокрым носом в ладонь, и по эмпатии пришло постепенно утихающее:

«лапа болит… но хозяин держит… уже лучше…»

Я прижал его к себе, погладил между ушей и встал с колен.

Кто-то трогал задвижку на вольере моего фамильяра. Панкратыч был в стационаре. Саня был в стационаре. И задвижка оказалась сдвинута.

Я вынес Пуховика в приёмную. Барсёнок обвис у меня на руках, прижав ушибленную лапку к моей груди, и тихо сопел.

В приёмной стояла одна Ксюша. Стойка администратора, журнал, ручка. Больше никого.

— Где Саня? — спросил я.

Ксюша подняла голову. На её лице отразилось раздражение, уже привычное, когда речь заходила о Шестакове.

— Ушёл, — ответила она.

— Куда?

Ксюша пожала плечами.

— Сказал, что вдруг жутко захотел пирожков.

Пирожков.

Я стоял посреди приёмной с Пуховиком на руках, и в голове с лязгом вставали на место детали, одна за другой.

Панкратыч зашёл в стационар. Встретил там Саню. Предложил ему то же, что и Ксюше, а может, и больше. Зная Саню, хватило бы обещания бесплатной аренды кладовки под Пухлежуйные игрушки. Саня согласился. Панкратыч сдвинул задвижку на вольере Пуховика, чтобы создать инцидент, который отвлечёт меня. И пока я буду возиться с барсёнком, Саня побежит в пекарню отвлекать Валентину Степановну, пока Панкратыч выносит Машеньку через заднюю дверь.

Прапорщик нанял лучшего генератора хаоса на районе.

Пуховик на моих руках тихо мяукнул и лизнул мне подбородок.

— Ксюша,