Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

час до твоего прихода. Я хотела написать тебе, но подумала, что ты всё равно придёшь, и будет проще объяснить на месте. А потом ты вошёл с этим цветком, и я поняла, что объяснять уже поздно.

Она взяла палочками ролл и откусила.

— Суши вкусные, — сказала она. — И орхидея красивая.

— Она очищает воздух, — на автомате повторил я.

Олеся фыркнула.

Она встала, забрала тарелки и понесла к раковине. На пороге кухни обернулась.

— Бок мажь.

— Мажу.

— И орхидею поливай.

Олеся ушла. Дверь комнаты закрылась.

Я убрал остатки суши в холодильник, вымыл тарелки, погасил свет и пошёл к себе.

На полпути по коридору остановился. Достал телефон и написал Олесе: «Спасибо за вечер».

Ответ пришёл сразу: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?»

Я усмехнулся, убрал телефон и лёг спать.

* * *

Утром я пришёл в клинику раньше обычного, пока Олеся ещё спала. Вышел из квартиры тихо, стараясь не скрипнуть дверью. По дороге купил у Василисы двойной американо, который выпил в два глотка на крыльце, стоя под козырьком.

Мне было стыдно. Я вспомнил как вчера нёс орхидею через весь район под дождём, зашёл на кухню с видом Казановы и тут же наткнулся на Кирилла с его кашей. «Фитодизайн». Я потёр переносицу и вздохнул. Ксюша, если узнает, будет хихикать до пенсии. Ох уж эти шуры-муры мне. Ну не умею я ухаживать. В прошлой жизни не умел и в этой способность не появилась. Надо как-то ее прокачивать.

Рабочий день отвлёк. К восьми подошла Ксюша, к половине десятого Саня, и клиника завертелась. Денисов перенаправил двоих, ещё трое пришли сами, и к обеду я провёл пять полных осмотров на эфирографе, выписал два рецепта и прочистил засорившийся эфирный канал у юного грифончика, который от страха чуть не вцепился мне в палец.

В час дня я снял халат, повесил его на крючок и посмотрел в окно. Через дорогу окна кафе светились жёлтым светом. За стеклом мелькал Олесин силуэт, она несла поднос с тарелками к дальнему столику. Обычно я ходил обедать туда. Борщ, котлета, хлеб и компот, а Олеся ставила тарелку перед мной и задерживала пальцы на краю, чтобы коснуться моих.

Сегодня идти туда я не мог. Я представлял, как сяду за столик, Олеся подойдёт, и между нами повиснет вчерашний вечер. Орхидея, суши, Кирилл с зелёным лицом. Она наверняка улыбнётся, я покраснею, и всё это в зале, где сидят десять чужих людей и повариха Марина, которая видит сквозь стены.

Чего-то неохота мне сегодня борща.

Я повернулся к двери и вышел, а потом зашел в соседнюю дверь.

Валентина Степановна расширилась. Вернее, расширила бизнес. Раньше пекарня была просто прилавком с булочками и окошком выдачи. Теперь у правой стены стояли три высоких круглых столика на одной ножке, обшитых лакированным деревом. Над ними висел рукописный плакат: «Свежая выпечка — Кофе — Чай — Приятного аппетита!». Буквы выведены фломастером, с завитушками, и восклицательный знак украшен нарисованным сердечком.

За прилавком орудовала сама Валентина Степановна, румяная, в белом переднике, с подносом, на котором дымились свежие расстегаи. Увидев меня, она расцвела.

— Михаил Алексеевич! Голубчик! Заходите, заходите! Сегодня расстегаи с капустой и с мясом, и пирожки с яйцом, только из печи! А ещё, — она понизила голос и подмигнула, — кулебяка с сёмгой, одна осталась, я вам придержала!

— Два пирожка с яйцом и кофе, пожалуйста, — сказал я.

— Кофе у нас «три в одном», — Валентина Степановна виновато развела руками. — Аппарат дорогой, пока не окупилась. Но Семён Панкратович обещал помочь с подключением, у него знакомый электрик.

Семён Панкратович. Панкратыч. Я повернул голову и увидел его.

Мой арендодатель стоял за дальним столиком, тем, что ближе к стене. Огромная фигура в тесной куртке, стриженый затылок. Перед ним на столике стояла чашка чая с кусочком лимона на краю. Рядом лежала половина расстегая, аккуратно надкусанная с одного бока.

Панкратыч жевал и смотрел на Валентину Степановну. Увидев меня, он мгновенно сменил лицо на суровое и кивнул по-военному.

— Покровский.

— Семён Панкратович.

Я забрал у Валентины Степановны бумажный стаканчик с «три в одном» — горячий, с запахом порошкового молока и тарелку с двумя пирожками. Подошёл к Панкратычу и встал напротив.

Столик был рассчитан на людей нормального размера. Панкратыч за ним выглядел как медведь за детским пюпитром. Его локти свешивались за края, чашка казалась кукольной в его пальцах, и каждый раз, когда он переносил вес, ножка столика скрипела.

— Столики новые, — сказал я, кивнув на лакированную столешницу.

— Мои, — буркнул Панкратыч. — Сам делал. Из дубовых досок, от старого забора. Валентина Степановна попросила, я и… — он кашлянул. — Сколотил.

— Хорошая работа, — я откусил пирожок. Горячее тесто обожгло нёбо, я подул и откусил ещё раз. Яйцо внутри было щедро посолено и перемешано с укропом. — Вкусно.

— Она мастерица, — Панкратыч кивнул в сторону прилавка, и голос у него стал на полтона мягче. Потом спохватился и нахмурился. — Ну, то есть, печёт нормально. Качественно. Без претензий.

Мы молча жевали. За окном по тротуару прошла женщина с коляской. Валентина Степановна гремела противнями за прилавком и что-то напевала. Я допил кофе, сладкая порошковая жижа, но горячая, и после шести часов в клинике сойдёт.

Панкратыч доел расстегай, промокнул губы салфеткой и посмотрел на меня. Потом через плечо на Валентину Степановну, которая загружала новую партию в печь и стояла к нам спиной.

Лицо у Панкратыча изменилось. Суровость осталась, но под ней проступило что-то другое.

Панкратыч взял салфетку и начал мять её в кулаке. Бумага хрустнула и исчезла в его ладони, как снежинка.

— Покровский, — сказал он. Голос упал на октаву, и я едва расслышал его за шумом вытяжки. — Ты вот что…

Он снова оглянулся. Валентина Степановна стояла спиной, руки в муке до локтей, и напевала что-то про «калинку-малинку».

Панкратыч навалился на столик. Дубовая столешница жалобно скрипнула под его весом, ножка поехала по кафелю на полсантиметра, и чашка с остатками чая дрогнула. Он сгрёб скомканную салфетку в кулак, сжал и тяжело, с хрипотцой, выдохнул через нос.

— Ох, не хотел я тебя в это втягивать, Покровский, — пробасил он, глядя в столешницу. Потом поднял на меня глаза, и в них я прочитал то, чего от этого человека не