Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Панкратыч стоял. Молчал. Руки в карманах сжались в кулаки.

— А если она… — начал он, и голос дрогнул.

— Что? Выгонит вас? Женщина, которая каждое утро печёт вам расстегай с мясом и откладывает кулебяку с сёмгой?

Панкратыч моргнул. Потом моргнул ещё раз, медленнее.

— Она откладывает? — переспросил он тихо.

— Каждый день, Семён Панкратович. Каждый раз она мне говорит: «Одна осталась, я вам придержала», а под прилавком стоят ещё две, завёрнутые в фольгу, с вашей фамилией на бумажке. Думаете, я не заметил?

Панкратыч уставился на витрину пекарни. За стеклом Валентина Степановна закладывала противень в печь и поправляла передник. Белая мука лежала у неё на щеке, и она этого не замечала.

Панкратыч дышал тяжело.

— И вот ещё что, — добавил я. — На фенека не смейте сваливать. Булочка зверь, она отвечать за себя не может. Если я узнаю, что вы соврали Валентине Степановне и обвинили животное, я лично приду и проведу полный осмотр, и всё выложу как есть. Мне не впервой.

Панкратыч обиженно дёрнул подбородком, но глаза у него притихли.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ладно, Покровский. Допустим, я пойду. Допустим, скажу. Но мне нужно хотя бы…

Он замялся.

— Что?

— Вкусняшку для Булочки. Ту, специальную. У тебя в клинике были, ты давал, когда мы их знакомили. Фенек от них добрел и мурчал. Мне бы штук пять, чтобы задобрить, когда Валентина расстроится. Булочка к ней полезет, Валентина начнёт гладить, смягчится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором тактика уличного боя мешалась с романтическим отчаянием.

— Феромоновые лакомства, — поправил я. — Три штуки в день, максимум, от пяти у фенека начнётся перевозбуждение. Продам вам упаковку, по себестоимости.

Панкратыч кивнул.

— Пойдёмте в клинику, — сказал я и двинулся к Пет-пункту.

Панкратыч шёл за мной, тяжело ступая по мокрому асфальту. На полпути он обернулся к пекарне, и я увидел, как он посмотрел на витрину, за которой Валентина Степановна раскатывала тесто.

Выражение его лица я запомнил надолго. Я за свою карьеру видел тысячи операций, сотни отравленных зверей и десятки корпоративных мерзавцев, но такой смеси нежности, ужаса и решимости на одном лице не встречал ещё ни разу.

Мы вошли в приёмную. Ксюша сидела за стойкой администратора и заполняла карточку, кончик языка торчал из угла рта от сосредоточенности. Увидев Панкратыча, она выпрямилась и поправила очки.

— Ксюша, продай Семёну Панкратовичу упаковку феромоновых лакомств для фенеков, — сказал я на ходу. — Первая полка, зелёная банка. Я в стационар, нужно компресс на яйце проверить.

— Поняла, Михаил Алексеевич, — Ксюша уже выдвигала ящик с прайсом.

Панкратыч остался у стойки и полез в карман за бумажником. Я толкнул дверь стационара и закрыл её за собой.

Тишина. Искорка побулькивала в водяном вольере, пуская мелкие паровые колечки. Пуховик дремал в углу, свернувшись в белый клубок, задние лапки торчали вверх. Суслик сидел неподвижно и провожал меня настороженным взглядом. Шипучка обвилась вокруг ножки стула и тихо посапывала.

С жёрдочки над стеллажом раздался знакомый скрип когтей, Феликс повернул голову, один жёлтый зрачок уставился на меня, но сов промолчал. Видимо, копил силы для вечерней агитации.

Термовольер с яйцом стоял на привычном месте. Багряные толчки шли ровно, девять-девять-девять. Я проверил компресс, паста подсыхала равномерно, менять пока рано.

Раскладушка Артура в углу была аккуратно застелена, учебник по биомеханике лежал на подушке корешком вверх. Горай ушёл с утра, как сказал, на разведку. Искать квартиру и присматриваться к подпольным аренам.

Я не стал его задерживать. Яйцо стабилизировалось, Артур получал «Серпентин-Д», и от прежнего размазни мало что осталось. Глаза у него прояснились, движения стали точнее, и вчера он молча разложил передо мной на салфетке схему подпольной арены на Васильевском, с пометками по входам, охране и расписанию боёв. Я посмотрел на схему, кивнул и убрал салфетку в карман. Чемпион просыпался.

Остановился у вольера Пуховика. Барсёнок спал, и по эмпатии от него тянулось ровное сонное тепло. Белая шёрстка на боку поднималась и опускалась.

Мысли свернули туда, куда я весь день старался их не пускать.

Орхидея. Фито-дизайн. Кирилл с зелёным лицом и роллом.

Я потёр переносицу и тяжело выдохнул. Вчерашний вечер прокручивался в голове, как испорченная запись, и каждый повтор добавлял деталь, от которой хотелось провалиться сквозь кафель. «Она очищает воздух», я действительно сказал это вслух. При Кирилле. С горшком в руках и пакетом суши, стоя в дверном проёме кухни.

Две жизни. А ухаживать за женщиной я так и не научился. В прошлой жизни у меня хватало ума не пытаться. Работа пожирала всё время и все силы, и я привык считать, что личная жизнь мне просто не положена по штатному расписанию. А теперь, в молодом теле, с гормонами, которые гнали кровь к лицу при одном взгляде на Олесину улыбку, я вёл себя хуже любого двадцатилетнего болвана, потому что болван хотя бы имел право на ошибки возраста. Я нет.

Олеся вчера смеялась. Зажимала рот ладонью и глаза блестели. Она смеялась надо мной и вместе со мной, и в её смехе было столько тепла, что бок перестал болеть. Потом она написала: «За какой именно? За тот, который ты планировал, или за тот, который получился?» и в этом вопросе я прочитал то, что она хотела сказать, но вслух произнести пока не решалась. Ей было всё равно, какой именно вечер получится, если он будет со мной.

Пуховик во сне дёрнул ухом. По эмпатии пришло мутное, сонное: «хозяин думает… тёплое… мягкое…» — барсёнок считывал мои эмоции даже через сон.

Я погладил его по макушке через решётку вольера и вернулся к двери.

Хватит. Мне ни один дракон мозги так не выворачивал, как эта девчонка с хвостиком и фартуком.

Я вышел в приёмную.

Панкратыча за стойкой уже не было. Ксюша стояла одна, ручка застыла над журналом, и на лице у неё горело возмущение.

— Где Панкратыч? — спросил я.

— В туалет пошёл, — Ксюша кивнула в сторону коридора. Потом наклонилась ко мне и зашептала с такой интенсивностью, что слова сталкивались друг с другом: — Михаил Алексеевич, он мне только что деньги совал!

— Какие деньги?

— Пять тысяч! — Ксюша подняла пять растопыренных пальцев. — Наличными! Достал из бумажника