Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Я выпрямился, одёрнул халат и пошёл мыть руки.

К шести я закрыл кассу, выключил эфирограф и снял халат. Ксюша убирала бланки в папку, Саня гремел мисками в стационаре, и из-за двери доносился бубнёж Феликса про «деградацию трудовой этики в среде обслуживающего персонала».

Я вымыл руки, вытер их полотенцем и посмотрел в зеркало над раковиной. Оттуда на меня смотрел парень с тёмными кругами под глазами, трёхдневной щетиной и царапиной на скуле от грифончика, который утром дёрнулся при осмотре. Волосы торчали в стороны, рубашка мятая, и на правом рукаве зеленело пятно от Шипучкиной слюны.

Красавец. Просто мечта официантки.

Я пригладил волосы мокрой ладонью, застегнул верхнюю пуговицу рубашки и расстегнул обратно, потому что с застёгнутой выглядел как бухгалтер на собеседовании. Потом надел куртку и вышел

На крыльце остановился. Через дорогу окна кафе светились тёплым жёлтым светом, и за стеклом мелькал Олесин силуэт. Она убирала со столов, составляя тарелки стопкой на поднос.

Затем спустился с крыльца и пошёл через дорогу.

Дверь кафе открылась, и Марина за стойкой подняла голову. Она оглядела меня от ботинок до макушки и кивнула в сторону зала.

— Борщ закончился, Покровский. Котлеты есть, — прямо обозначила она.

— Я не за котлетами, Марина.

Она подняла бровь. Глаза у неё качнулись от меня к Олесе и обратно, и она молча вернулась к сковороде.

Олеся стояла у дальнего столика, спиной ко мне. Хвост перетянут резинкой, фартук испачкан на подоле, и левая кроссовка развязана. Она ставила стаканы на поднос и напевала что-то вполголоса.

— Олесь, — позвал я.

Она обернулась. Увидела меня и замерла со стаканом в руке. Глаза скользнули по моему лицу, по пустым рукам, в которых на этот раз ничего не было.

— Я вчера вёл себя как идиот, — сказал я. — С цветком, с суши, с этим «она очищает воздух». Всё это было глупо и неловко, и ты имеешь полное право надо мной смеяться до конца года.

Олеся поставила стакан на поднос, чтобы не звякнул.

— Давай просто пойдём гулять, — я говорил ровно, глядя ей в глаза. — Никаких ресторанов, суши и братьев. Ты, я и вечер. Всё.

Олеся смотрела на меня. Я видел, как привычная броня уставшей официантки, та самая, которую она натягивала каждое утро вместе с фартуком, дала трещину. Трещина побежала от уголка рта к глазам, глаза потеплели, Олеся улыбнулась, и от этой улыбки у меня ёкнуло под рёбрами сильнее, чем от ушиба.

— Давно бы так, Покровский, — сказала она. — Подожди пять минут, я переоденусь.

Она подхватила поднос, отнесла его за стойку и скрылась в подсобке. Марина проводила её взглядом и молча показала мне большой палец.

Я стоял посреди пустого зала, между составленных на столы стульев, и ждал. За окном моросил дождь. Бок уже не болел.

Олеся вышла. Джинсы, кроссовки, тёмная куртка с капюшоном, волосы распущены. Без фартука и подноса она выглядела куда моложе.

Она подошла, сунула руки в карманы куртки и посмотрела на меня.

— Ну, веди, — сказала она. — Куда идём?

— Понятия не имею, — честно ответил я.

Олеся рассмеялась и толкнула дверь кафе плечом. Мы вышли на улицу.

Мы шли по тротуару, и мелкий дождь оседал на куртках, на Олесиных волосах. Фонари вдоль тротуара горели через один.

Мы шли без направления. Мимо закрытого газетного киоска, мимо детской площадки с погнутой каруселью, мимо пятиэтажки.

Олеся шла рядом, засунув руки в карманы куртки, и рассказывала, как Марина утром уронила кастрюлю с компотом на собственный ботинок и десять минут ругала ботинок за то, что он подвернулся. Я слушал и смеялся, и смех выходил сам по себе, и бок при этом дёргался, но мне было плевать.

— А потом она говорит: «Олеся, подай половник». Я подаю. Она смотрит на половник, на компот на полу, на ботинок и выдаёт: «Знаешь, в чём разница между борщом и компотом? Борщ я бы не уронила», — Олеся развела руками, копируя Маринину интонацию, и голос у неё сел от смеха. — С такой обидой, Миш, будто компот её лично предал.

Мы свернули к скверу за библиотекой. Мокрые скамейки блестели под фонарём.

— А ты? — спросила она. — Расскажи что-нибудь. Ты целый день с больными зверями, там же наверняка случается дикое.

— Сегодня грифончик чуть не откусил мне палец при осмотре, — я показал ей царапину. — А вчера Пухлежуй съел пакет с лакомствами, пока Саня отвлёкся, и полчаса икал. Саня бегал за ним с полотенцем.

Олеся засмеялась, откинув голову, и капли дождя легли ей на щёки. Она их не вытерла.

С неё спадала усталость. Я видел это по тому, как менялась походка: в кафе Олеся двигалась экономно, берегла каждый шаг после двенадцати часов на ногах. А тут расслабилась, шаг стал шире, и она перестала щуриться от напряжения, которое держала весь день, пока носила тарелки с борщом и улыбалась клиентам.

— Знаешь, чего мне не хватает? — сказала она, глядя на мокрые кроны лип над аллеей. — Вот этого. Просто идти и болтать. Я прихожу домой после смены и падаю. Ноги гудят, голова пустая, сил хватает на душ и подушку. А разговаривать не с кем. Кирилл приходит, мы перекидываемся парой фраз, и всё. Он хороший, но он мой брат, ему не расскажешь про то, как тебя достала пьяная компания за третьим столиком и как хочется иногда просто сесть, закрыть глаза и чтобы кто-нибудь принёс тебе чай.

Она помолчала и добавила тише:

— С тобой я могу просто идти и не думать, о чём говорить. Слова сами находятся.

Я промолчал, потому что ответить было нечего. Вернее, было, но любые слова казались меньше того, что она сказала. Мы шли по мокрой аллее, капюшон её куртки съехал набок, и дождь мочил ей левое ухо, и она этого не замечала, а я не стал поправлять, потому что тянуться к её капюшону означало бы прикоснуться, а если бы я прикоснулся, то не убрал бы руку.

Аллея вывела к перекрёстку. Тихая улица, два фонаря, зебра с облезшей разметкой. Справа уходил проспект, по которому изредка проезжали машины, размазывая лужи.

Олеся остановилась у бордюра и подняла лицо к небу. Капли оседали ей на лоб и ресницы, и она зажмурилась, подставляя