Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Я обернулся. Свитшот сидел на ней как платье, до середины бёдер, рукава подвёрнуты, ворот сполз на одно плечо. Олеся поджала босые ноги на стуле и обхватила колени руками. Дрожь стала мельче, тело согревалось.

Часы показывали три сорок.

Я достал из шкафчика чайник, набрал воды и щёлкнул кнопкой. Вода зашумела. Пока она грелась, я достал две кружки. Чай с чабрецом.

Я протянул кружку Олесе. Она взяла, и наши пальцы столкнулись на фаянсовой стенке. Её рука была ледяная. Моя обжигала, кожа после ударов током горела, будто я час продержал ладони над конфоркой.

Олеся дёрнулась от контраста и посмотрела на меня.

— Ты горячий, — сказала она, и через секунду добавила: — В смысле руки. Руки горячие.

— Остаточный нагрев от статики, — объяснил я. — Это пройдёт к утру. Ну по крайней мере должно пройти.

Я привалился к стене рядом с её стулом. Колени подогнулись, и я поехал вниз по шкафчику, пока не сел на кафельный пол. Спина упёрлась в дверцу, затылок в холодный металл. Бок дёрнулся привычной тяжестью, но после полутора часов адреналина я его почти не чувствовал.

Олеся посмотрела на меня. Потом стянула ноги со стула, и села рядом, на полу, привалившись спиной к тому же шкафчику. Свитшот задрался, она одёрнула его на коленях и обхватила кружку обеими ладонями.

Мы сидели на кафельном полу хирургии, в три часа ночи, пили чай. За стеной спал стационар с магическими существами и одним чемпионом Арены. Через дорогу тёмными окнами смотрело «Здоровое Ядро» с его изумрудной вывеской. Дождь за окном утих, и капли с козырька крыльца падали в лужу с глухим размеренным стуком.

Олеся отпила чай и уложила кружку на колено. Пар поднимался тонкой нитью и растворялся в конусе света от хирургической лампы.

— Я испугалась, — сказала она тихо. — Когда тебя ударило на дороге. Ты отлетел, сел на асфальт, и рука у тебя висела. Я подумала, что сломал.

— Нерв отключило на пару минут. Уже в порядке.

— Миш, ты каждый раз говоришь «в порядке». Тебя сусликом шарахнуло, «в порядке». Рёбра ушиб, «в порядке». Током ударило, «в порядке». Когда ты скажешь «нет, мне плохо»?

Я отпил. Чай был горький, я забыл вытащить пакетик.

— Когда мне будет плохо, — ответил я.

Олеся повернула голову и посмотрела на меня. В полумраке хирургии, в свете единственной лампы, её глаза казались тёмными и очень большими. Мокрые волосы подсохли и начали завиваться на концах.

— А я испугался за тебя, — сказал я. — Когда ты голыми руками схватила электрического хищника с дестабилизированным Ядром. Олесь, он мог остановить тебе сердце. Ток через мокрую одежду, через кожу, прямо по грудной клетке. Одного сильного разряда хватило бы.

Олеся помолчала. Повертела кружку в руках.

— Он лежал на асфальте и скулил, — сказала она. — Маленький и мокрый. Я не думала.

— Вот именно. Ты сумасшедшая, Олесь.

Она фыркнула.

— Это ты мне говоришь? Человек, который полез оперировать электрического зверя голыми руками, потому что перчатки не выдержали?

— Это другое. Это моя работа.

— А моя работа, это таскать тарелки с борщом, — Олеся усмехнулась и уткнулась подбородком в ворот свитшота. — Но зверей я тоже не могу бросить на дороге. Так что мы оба сумасшедшие, Миш. Просто ты сумасшедший с дипломом.

Тишина растеклась по хирургии. Капли с козырька стучали по луже. Из стационара доносилось приглушённое бульканье Искорки. Чай в кружках остывал.

Адреналин отпускал. Я чувствовал, как он уходит, оставляя после себя гулкую пустоту в груди и ватные руки. Плечи опали, шея расслабилась, и мне стало так тяжело держать голову прямо, будто она весила втрое больше обычного.

Олеся рядом затихла. Её дыхание замедлилось, и кружка в руках наклонилась. Я осторожно забрал кружку и поставил на пол рядом с собой. Олеся не сопротивлялась, сил цепляться за фаянс у неё уже не осталось.

Её голова качнулась влево, к моему плечу, и мягко легла. Волосы щекотнули мне шею.

Я замер. Перестал дышать и думать. Все расчёты, все внутренние предупреждения, аргументы про возраст, разницу в опыте и неподходящее время, все они разом замолкли.

Олеся дышала ровно, прижавшись виском к моему плечу, и сквозь ткань моей рубашки я чувствовал тепло её щеки. Свитшот сполз ей на плечо, открыв ключицу, и в свете лампы кожа отливала мягким золотом.

Я повернул голову. Медленно, стараясь не спугнуть. Олеся подняла на меня взгляд, она не спала, просто закрыла глаза от усталости, и сейчас смотрела. Расстояние между нами было таким, что я видел тёмную точку родинки у неё под левым глазом и ресницы, на которых ещё блестела дождевая капля.

Она не отстранилась. Губы её чуть приоткрылись, и я подался вперёд, потому что тело приняло решение раньше головы, и оно было единственным правильным за весь вечер.

Дверь стационара скрипнула.

Я отдёрнулся. Олеся выпрямилась, убрала голову с моего плеча и машинально схватила кружку с пола, будто кружка могла объяснить, почему она сидела на полу в чужом свитшоте в четвёртом часу ночи.

На пороге стоял Артур Горай. Шорты-боксёры, мятая серая футболка, волосы торчали. В правой руке он держал пустую кружку.

Артур моргнул. Посмотрел на меня. На Олесю. На пол, кружки, на свитшот, свисающий с Олесиного плеча.

Повисла пауза, за которую Артур, судя по медленному расширению его зрачков, проснулся окончательно.

— Ой, — сказал он хрипло. — А я это… за водой. Сушняк от таблеток.

Олеся вжалась в шкафчик и натянула ворот свитшота до подбородка. Щёки у неё вспыхнули так, что в полумраке хирургии это было заметно.

Я мысленно пересчитал все предметы, которыми можно было запустить в Горая. Подходящих не нашлось, зажимы и скальпели в счёт не шли.

— Извините, — Артур начал пятиться. — Я ничего такого… вообще ничего не видел. Спал. Считайте лунатил во сне. Сейчас уйду.

Он отступал спиной вперёд к двери стационара, нащупывая за спиной ручку. Кружка в его руке покачивалась, и по его лицу ползла гримаса, отчаянно пытающегося придать себе выражение полного неведения.

Но уйти ему не дали.

Из темноты стационара раздался шорох перьев, и мимо отступающего Артура пронеслось белое пятно. Феликс пересёк хирургию бесшумным планирующим полётом, сделал круг под потолком, обогнул лампу и приземлился на край хирургического стола. Когти щёлкнули по металлу. Перья встопорщились, рептильные зрачки развернулись ко мне.

Сова оценил обстановку. Для марксистского сознания Феликса