Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

Саня носился между стационаром и приёмной, подавая мне инструменты, принимая оплату и попутно развлекая клиентов в очереди байками сомнительной достоверности. Ксюша ассистировала с той выверенной точностью, за которую я её и держал, каждый пинцет в нужной руке, каждая карточка заполнена, каждый вольер продезинфицирован до моего напоминания.

Я работал и краем сознания считал выручку. Каждый принятый клиент, кирпич в стену будущего помещения. Каждый рецепт, фрагмент резинового покрытия для Ксюшиного вольера. Каждый повторный визит, это ещё один метр сетки-рабицы с козырьком от летающих пород.

К полудню в кассе лежало сорок две тысячи. За один день больше, чем за предыдущую неделю. Конвейер от Денисова заработал, и собственные клиенты тянулись по сарафанному радио, кто-то из утренних пациентов, видимо, уже успел рассказать соседке, что «у Покровского такой аппарат стоит, прямо космос, всё видно».

Без четверти час дверь приёмной открылась, и на пороге встала… Олеся.

В руках она держала два пластиковых контейнера с красной жидкостью, и по приёмной поплыл запах Марининого борща, от которого у меня свело желудок.

Саня не удержался.

— Ничего себе сервис у кафе стал! — он расплылся в ухмылке. — Прямо к операционному столу доставляют! А почему раньше не доставляли? Мы тут целыми днями голодаем!

— Во-первых, ты тут работаешь всего-ничего, Шестаков, — Олеся поставила контейнеры на стойку и стрельнула в Саню взглядом. — Во-вторых, я пришла пациента проведать. Как он?

— Спит, — ответил я. — Пойдём, покажу.

Мы прошли в стационар. Олеся шла за мной, и я слышал, как Саня за нашими спинами шепнул Ксюше: «Пациента она проведать пришла, ага, конечно», и как Ксюша ткнула его локтем.

Леопардёнок лежал в вольере, свернувшись на термоподложке. Глаза открыты, уши поджаты, хвост обвивал задние лапы. Пепельная шерсть поднималась и опускалась в ритме дыхания, и рёберный фиксатор поблёскивал титаном. По эмпатии от него тянулось тревожное, настороженное

«чужие… запахи… где мама?..».

Я надел толстые диэлектрические перчатки, купленные Ксюшей сегодня с утра. Резина доходила до локтей. Открыл крышку вольера, подвёл руки под тело детёныша и осторожно поднял.

Леопардёнок дёрнулся. Зашипел, вывернул голову и попытался цапнуть меня за запястье. По перчаткам побежали синие искры, короткие злые разряды. Шерсть на загривке встала дыбом, между розетками проскочили электрические дуги.

— Тише, маленький, — я удерживал его обеими руками, прижимая к груди. По эмпатии шло сплошное «страх! чужой! больно! отпусти!», и разряды учащались с каждым ударом его сердца. Кожу на предплечьях покалывало через перчатки.

Олеся шагнула вперёд.

— Дай мне.

— С ума сошла? — я отступил на полшага. — Ударит. Перчатки еле держат, а у тебя голые руки.

— Дай, — повторила она и протянула ладони.

Я хотел сказать «нет».

Открыл рот, чтобы объяснить ей про электрический контур хищника, про нестабильное Ядро и про то, что один сильный разряд через кожу остановит ей сердце. Но Олеся смотрела на меня тем самым взглядом, которым вчера ночью, на мокрой дороге, подобрала этого зверя с асфальта, и я понял, что спорить бесполезно.

Я медленно опустил леопардёнка ей в руки.

Искры погасли.

Мгновенно. Будто кто-то выдернул штепсель из розетки. Синие дуги, треск статики, всё схлопнулось в тишину. Шерсть легла, загривок разгладился, уши развернулись вперёд.

Леопардёнок уткнулся мордой Олесе в живот и замурчал.

Мурчание было низким, вибрирующим. Оно шло по всему телу зверя и Олеся вздрогнула от вибрации, а потом её лицо расплылось в улыбке. Детёныш прижался к ней плотнее, перебрал передними лапками по её футболке и зарылся мордой в складку ткани у пояса.

Я стоял с диэлектрическими перчатками по локоть и смотрел на это.

По эмпатии от леопардёнка шло длинное, сонное «тепло… тихо… мама рядом… безопасно…». Электрический контур, который только что жалил мне руки сквозь промышленную резину, полностью деактивировался. Я проверил браслетом, пульс Ядра упал с хаотичных скачков до ровных шести ударов в минуту.

— Олесь, — сказал я. — Ты понимаешь, что произошло?

Она подняла на меня глаза. Леопардёнок на её руках перестал мурчать, зевнул, показав розовую пасть с молочными клыками, и снова уткнулся ей в живот.

— Он просто успокоился, — сказала она.

— Он не «просто успокоился». Его защитный контур погас от контакта с тобой. Это электрический хищник, Олесь. Его Ядро генерирует разряды при любом прикосновении чужих рук, так устроена порода. Меня через перчатки било. А тебя голыми руками нет.

Я снял перчатки и бросил на край вольера. Подтёки от разрядов темнели на латексе.

— Твоя аура настолько лишена агрессии, что его Ядро считает тебя безопасным объектом, — продолжил я. — Защитный контур работает как предохранитель: реагирует на стресс, враждебность. У тебя ничего этого нет. Ты для него эфирный глушитель. Он рядом с тобой впервые за сутки перестал бояться.

Она посмотрела на зверя у себя в руках. Леопардёнок спал, мордочка утонула в складке её футболки, хвост свесился и покачивался. Пепельная шерсть лежала ровно, розетки отливали матовым серебром.

— Ему нужно имя, — сказал я. — Мы не можем вечно звать его «леопардёнок».

Олеся открыла рот, но не успела сказать, как хочет его назвать.

Потому что из приёмной грохнуло так, что стёкла в стационаре задребезжали. Тяжёлый удар, как будто кто-то пнул дверь ногой. Следом, скрежет стула по кафелю и звон, похоже, стойка с пузырьками на стеллаже пошатнулась.

Леопардёнок на руках Олеси дёрнулся и зашипел. По кончикам шерсти вернулись слабые, испуганные Искры. Олеся прижала его к себе плотнее, и разряды снова погасли.

— ГДЕ ТУТ МЕСТНЫЙ ЛЕПИЛА⁈

Хриплый бас ударил по стационару, как из динамика.

Искорка в водяном вольере булькнула и выпустила струю пара. Пуховик вскочил, прижал уши и послал мне по эмпатии «опасность! громкий! кусать⁈». Феликс на жёрдочке расправил крылья, но промолчал, редкий случай, когда даже сова-марксист счёл момент неподходящим для лозунгов.

Я вышел из стационара в приёмную.

Ксюша вжалась в стойку администратора и обеими руками держалась за край столешницы. Лицо побледнело. Саня стоял у стены с перехваченной наперевес шваброй, и по его лицу было видно, что он прикидывает шансы швабры против того, что стояло посреди приёмной.

Мужик занимал пространство, как шкаф. Два метра, с покатыми плечами борца и красной бычьей шеей, на которой вздувались вены. Кожаная куртка распахнута, под ней тельняшка, заляпанная чем-то бурым. Лицо мятое, небритое,