Шторм - Вячеслав Кельвин

Петрович пил чай. Просто сидел и пил эту тёплую, чуть сладковатую воду, глядя поверх кружки на Веру, на Валеру, на Матвея. В глазах его, обычно жёстких и собранных, сейчас читалось что-то другое. Усталость? Облегчение? А может, просто тихая радость от того, что все живы и сидят здесь, вместе.

Матвей смотрел на Ирку.

Девочка сидела на разложенной на полу подстилке, скрестив ноги, и вертела в руках обрывок ленты. Свет от печки падал на крошечные диоды, и они вспыхивали разноцветными искрами — красными, зелёными, синими. Ирка подносила ленту ближе к глазам, отдаляла, снова приближала, и на её лице была та особенная, детская сосредоточенность, которая бывает только когда рассматриваешь настоящее чудо.

Она почувствовала, что на неё смотрят, и резко подняла голову в его сторону. Он подмигнул ей. Она улыбнулась, показала светодиодную ленту.

Матвей смотрел на неё и думал: «Ради этого стоило рисковать. Ради этого стоит жить дальше».

Она смотрела на него и улыбнулась. Беззвучно, одними уголками губ, но в этой улыбке было столько света, что у Матвея потеплело внутри.

Вера Павловна оторвала глаза от лент. Посмотрела на Петровича. Тот всё ещё пил чай, делая вид, что поглощён этим важным делом.

Она шевельнула губами. Без звука, одними губами, но он понял:

«Спасибо».

Петрович кивнул. Отвёл взгляд в сторону, уставился на огонь в печке.

Но Матвей видел. Видел, как дрогнуло лицо старика. Как на миг стало мягче, моложе.

И в этот момент Валера отложил мультиметр. Вздохнул. Глубоко, тяжело, так, что все обернулись.

Вид у него был ещё более хмурый, чем обычно. Он почесал затылок, покосился на ленты, на Веру Павловну, на Петровича. Потом встал, молча прошёл в свой угол, к железному шкафу, который называл сейфом. Долго там возился, что-то искал, перебирал.

Вернулся с коробкой.

— Не хочу портить вам настроение, — сказал он, глядя куда-то в сторону, потом на коробку в своих руках.

Петрович насторожился. Вера Павловна замерла, всё ещё держа руки на лентах.

— Но эти светодиоды, — Валера поднял глаза, — не совсем то, что надо.

— Как так? — Петрович даже кружку отставил. — Синие же. Ты сам говорил — синий спектр нужен.

— Синие-то они синие, — Валера поставил коробку на стол и открыл крышку. — Да не та это синева, что надо. Спектр не тот. И мощность маленькая.

Он перевернул коробку, и на стол, рядом с принесёнными лентами, высыпалась россыпь светодиодов. Точно таких же, как в лентах. Мелкие, квадратные, синие.

— У меня таких вагон, — глухо сказал Валера. — Я думал — пригодятся. А они они для индикации хороши. Для подсветки. Для растений от них толку — как от козла молока. Вяло растут. Выживаемость маленькая.

Тишина повисла в гостиной. Тяжёлая, густая, как пепел снаружи.

Матвей смотрел на две россыпи диодов — одну на столе, другую из коробки Валеры. Одинаковые. Совершенно одинаковые.

Всё зря?

Он перевёл взгляд на Петровича. Тот сидел, уставившись на диоды, и молчал. Вера Павловна замерла, руки её бессильно опустились на колени. Ирка, почувствовав напряжение, перестала вертеть ленту и смотрела на взрослых большими, испуганными глазами.

— Значит — начал Петрович и замолчал.

— А вот щётки, — вдруг сказал Валера, будто вспомнив что-то важное. — Щётки — то, что надо. Генератор на них будет как новый ходить. Это вы молодцы, это хорошо. Премию вам надо выдать Обоим. Теперь подвал на годы обеспечен щётками.

Он говорил и, кажется, сам понимал, как жалко это звучит после его вердикта о диодах.

Все молчали.

Матвей чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. И на душе было пусто и холодно. Он посмотрел на Ирку. Девочка всё ещё держала обрывок ленты. Свет от печки падал на диоды, и они горели синим. Красиво горели. Бесполезно.

Матвей перевёл взгляд на Петровича. Тот молчал, глядя на огонь. На Веру Павловну — она сидела, опустив плечи. На Валеру — тот виновато прятал глаза.

— Ладно, — сказал Матвей и сам удивился своему голосу. — Не всё же сразу.

Все подняли на него глаза.

— Светодиоды не те — найдём другие. Щётки есть, генератор работать будет. А мы — Он запнулся, подбирая слова. — Мы вернулись. Все. Значит, есть кому завтра выйти наружу.

Петрович посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Верно, — сказал он. — Живы — и ладно. Огород подождёт.

Вера Павловна чуть заметно улыбнулась — устало, но тепло. Валера вздохнул, но уже не так тяжело.

Ирка, ничего не понимая, но чувствуя, что напряжение спало, снова уткнулась в свою ленту. Синие огоньки плясали в её глазах.

Матвей смотрел на неё и думал: «Ради этого стоило рисковать. Ради того, чтобы она сидела здесь, в тепле, и смотрела на огоньки. Чтобы была жива. Чтобы улыбалась».

Всё остальное — потом. Когда-нибудь. Главное — они есть друг у друга.

Печка потрескивала. Где-то за стеной капала вода. Ирка вертела в руках светящуюся ленту. А Матвей сидел и смотрел на них.

Чай уже допили, разговор угасал, усталость брала своё. Вера Павловна собирала кружки, Ирка клевала носом. Валера в который раз ковырялся в лентах, хотя всем было ясно — толку от них нет.

И тут Петрович, молчавший всю дорогу, вдруг заговорил.

— А Матвей наш сегодня герой, — сказал он, глядя на него, — сегодня молодец.

Матвей поднял голову.

— Чего? — не понял он.

— В магазине, — Петрович по-прежнему смотрел на него. — Мы наткнулись на ночлежку «диких». А он взял, дверь закрыл за «дикими». Да так закрыл, что замуровал их там.

Валера отложил ленты, прислушался. Вера Павловна замерла с кружкой в руках. Даже Ирка, почувствовав напряжение, обернулась.

Петрович вкратце рассказал подробности.

— Я когда туда заглянул, — продолжил Петрович, и голос его чуть дрогнул, — у меня чуть сердце не остановилось. Стоят. Рядом. Двадцать «диких», не меньше. Спят стоя, как статуи, глаза закрыты, гадят под себя, но в любой момент могли проснуться. Я думал — всё, хана. Надо сваливать, пока не поздно. Забыть про всё и бежать, пока ноги несут.

Он перевёл дух, взял кружку, отхлебнул уже остывший чай.

— А этот, — Петрович кивнул на Матвея, — хоп — и пошёл, пошёл, пошёл. Арматуру нашёл, дверь закрыл, согнул прут так, что теперь