Шторм - Вячеслав Кельвин

Валера присвистнул тихо.

— Всех запер? — переспросил он.

— Всех, — подтвердил Петрович. — Вся ночлежка. Два десятка тварей, которые сегодня ночью вышли бы на охоту. А теперь сидят в мышеловке.

Семён, дремавший у двери, вдруг подал голос. Хрипло, задумчиво, будто сам с собой разговаривал:

— Наверняка они там друг друга жрать начнут. Через месяца два от силы пара останется. Самые крепкие. Если дверь выдержит.

В гостиной повисла тишина.

Матвей смотрел в стол. Ему не было стыдно. И не было радости. Было только странное, тяжёлое спокойствие. Он сделал то, что должен был сделать. То, что сделал бы на его месте любой, кто хочет выжить.

— Молодец, Матвей, — тихо сказала Вера Павловна.

А Петрович уставился на огонь.

— Запомни, — сказал он негромко. — Такие вещи запоминаются. И не только нам. Ты сегодня не просто дверь закрыл. Ты нас спас. И ещё неизвестно, сколько людей эти твари завтра не сожрут благодаря тебе.

Матвей кивнул.

Наверху было уже темно. А здесь, внизу, было светло, тепло.

Все разошлись.

Валера уполз в свой угол, унося разочарование и щётки — единственную реальную добычу этого дня. Вера Павловна долго ворочалась за занавеской, но потом дыхание её выровнялось — уснула. Ирка сопела рядом с ней, прижимая к себе обрывок светодиодной ленты — притащила в кровать, будто это игрушка.

Матвей на своей койке лежал тихо, но Петрович знал — не спит. Глаза в потолок, мысли где-то там, в магазине, у двери с «дикими». Или у той ямы, где Жору потерял.

Петрович лежал на спине и смотрел в темноту.

Спать не хотелось. Вернее, хотелось — дико, до ломоты в костях, — но сон не шёл. Мысли крутились, как белка в колесе, и остановить их было нельзя.

Светодиоды. Проклятые синие диоды, которые оказались не теми.

Он представил, как Валера сидит сейчас у себя и, наверное, тоже не спит. Тоже думает. Тоже ищет решение. Валера — мужик умный, он что-нибудь придумает. Может, эти ленты можно перепаять. Может, диоды там всё-таки работают, просто спектр чуть другой, и для зелени хватит. Может

Петрович зажмурился.

«Может» — это для дураков. Для тех, кто надеется на чудо. А он, Петрович, за свою жизнь выучил: чудес не бывает. Бывает только то, что ты нашёл, выменял, отбил с боем. А если не нашёл — значит, нету.

Он вспомнил, как Вера Павловна смотрела на эти ленты. Как руки её дрожали, когда она их трогала. Она так редко чему-то радовалась, так редко позволяла себе надеяться. А тут — засветилась вся, как та лента в руках у Ирки.

Ирка.

Мысль кольнула остро, как арматура, что проткнула Жору.

Если у них не будет нормального света для огорода, зелень не вырастет. Не будет витаминов. А без витаминов — хана всем. Цинга.

Петрович знал, что такое цинга. Видел один раз, ещё в первые годы, когда прибился к одной группе. Мужик там был, лет сорока, здоровый, крепкий. А через два месяца без зелени — зубы выпали, дёсны кровоточили так, что он плевался красным. Ещё через две недели слёг и больше не встал.

Сдох. Просто сдох от того, что жрать было нечего, кроме перловки и консервов.

Они протянут. Мужики протянут. Вера, Валера, Семён, Матвей, он сам — они всё выдержат. Но Ирка

Она маленькая. Хрупкая. Она и так весит, как воробей. Если цинга начнётся — она сляжет первой. Первой.

Петрович сжал кулаки под одеялом. До скрежета пальцев, до боли.

Он представил: Ирка лежит на койке, бледная, губы в крови, зубы шатаются. Смотрит своими большими глазами и молчит. Она всегда молчит. А он стоит рядом и ничего не может сделать.

Сердце забилось чаще, в висках застучало.

— Твою мать, — прошептал он одними губами.

Теперь это будет с ним всегда.

К грузу ответственности, который он тащил каждый день — за воздух, за воду, за тепло, за свет, за еду, — добавился ещё один камень. Тяжёлый, острый, как осколок стекла.

Мысль о том, что если они не найдут эти треклятые диоды, Ирка умрёт.

Она будет висеть над ним, как Дамоклов меч. Зудеть где-то в затылке, не давать спать по ночам, дёргать каждый раз, когда он смотрит на девочку. Она будет с ним везде: в вылазках, в «жёлтой», за едой, в редкие минуты покоя.

Он уже чувствовал этот зуд. Вот он, уже прямо сейчас, свербит где-то под черепом. Петрович перевернулся на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Не помогло.

За стеной капала вода в отстойник. Кап. Кап. Кап.

Каждая капля — как напоминание: время идёт. Ресурс тает. Цинга ближе.

А диодов нет.

Петрович снова перевернулся на спину, уставился в потолок. Тени от печки плясали на бетоне, складываясь в причудливые узоры.

Где-то там, за стенами, лежал мёртвый город. В нём было всё. Были фитолампы. Были склады с семенами и удобрениями. Всё это где-то было.

Надо только найти. Найти, достать, принести. Рискнуть. Снова.

Петрович вздохнул тяжело, всей грудью. Закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые планы. Новые риски.

А пока — надо спать. Надо отдыхать. Потому что завтра снова вставать и снова искать способ, как спасти тех, кто спит рядом и даже не знает, как близко смерть.

Он уснул под утро, так и не найдя ответа.

Но мысль осталась. Она никуда не уходила. Она затаилась. Она ждала.

Глава 19

Новое утро наступило как обычно. Почти.

Матвей осознал, что проснулся, от простых, человеческих звуков — не от крика внутри головы и не от оглушительной тишины, давящей снаружи. Вера Павловна возилась у печки, позвякивала посудой. Он открыл глаза, уставился в потолок. Загудела вентиляция. Где-то справа зашуршало. Кашлянул Петрович.

Матвей лежал, глядя на трещину в побелке. Обыкновенная трещинка. Таких сотни, если вглядеться. Но увидел он её впервые. Только сейчас.

«Вот так живёшь — и не замечаешь обычных вещей, которые окружают тебя каждый день. Где взяли известь для этого потолка? Кто его белил? Семён, Петрович или те, кто вышел из подвала и никогда уже не вернулся? Их нет, а их работа осталась. Даже такая — просто побеленный потолок».

Он помолчал, вглядываясь в белёсую трещину, которая тянулась от угла к углу, как старая, забытая рана.

«А что останется после меня? Вспомнят ли добрым