Шторм - Вячеслав Кельвин

— Хотим мы того или нет, — сказал он, обводя взглядом сидящих, и в голосе его прозвучала та самая тяжёлая, въевшаяся в кости усталость, которую он никогда не показывал при чужих, — но в нашем районе, таком привычном и обшаренном вдоль и поперёк, всё меньше мест, где мы не были. Надо расширять зону вылазок.

Матвей, вспомнив, как на прошлом задании дополнительные баллоны мешали двигаться, били по спине при каждой перебежке и норовили съехать набок, хмуро заметил:

— С дополнительными баллонами не очень-то побегаешь. Лишний вес нехилый. А если ещё и груз на обратном пути — так вообще коленки откажут.

Петрович кивнул — согласие, подкреплённое собственным опытом, когда каждое лишнее железо врезалось в рёбра.

— Вот поэтому, — он ткнул карандашом в карту, оставляя короткую серую чёрточку, — предлагаю организовать нычки с заправленными баллонами. На расстоянии двух-трёх часов ходьбы. Чтобы можно было прийти, сбросить пустой, подключить полный и идти дальше налегке. Как этапные пункты.

Он перевёл палец в направлении, куда они ещё ни разу не совались, — дальше, за границу обжитого пространства, туда, где даже их следы терялись в пепле.

— Вот тут, например. Заодно прошвырнёмся по новому месту. Пощупаем, понюхаем, что там и как. Смотрите, что тут имеется.

Он обвёл пальцем большой прямоугольник на карте. Все, кто сидел за столом, подались вперёд, вглядываясь в потёртую типографскую бумагу, на которой когда-то были нарисованы парки, скверы, детские площадки — а теперь только пустые контуры.

— Зимний сад, — прочитал Петрович вслух, и в голосе его мелькнула нотка сомнения, смешанная с любопытством. Он прищурился, глядя на механика. — Валера, твой профиль. Что скажешь?

Валера потянулся к карте, поднялся со стула, опираясь на край стола. И в глазах его загорелся знакомый огонёк — тот самый, с которым он брался за решение новых вызовов, за создание механизмов, которые, казалось, уже никто не мог оживить.

— Постой-ка — он провёл пальцем по бумаге, будто пытаясь нащупать невидимую связь с тем местом. — Там же раньше и пальмы росли, и всякие тропические цветы. Это ж целый комплекс оранжерей был. Я по телевизору репортаж видел, ещё до всего этого.

Он обвёл рукой вокруг — то ли показывая масштабы, то ли просто не находя слов, чтобы передать, насколько это было грандиозно.

— Они же там это всё как-то освещали. Там должны быть лампы. Специальные, для растений. — Голос его зазвенел от нетерпения, того самого, что заставляет забыть об осторожности. — Может, и...

Он замер, боясь сглазить, боясь, что если договорит — мечта рассыплется, как та карта, которую они перечертили уже сотню раз.

Все молчали. Только печка потрескивала, да где-то за стеной ветер выл свою бесконечную песню. А Валера стоял, вцепившись пальцами в край стола, и в глазах его горела надежда — хрупкая, почти смешная, но настоящая. Та, ради которой стоило идти в неизвестность.

— Может, и светодиоды с нужным спектром там есть? — подхватил Петрович, и в голосе его неожиданно прорезалось что-то мальчишеское, почти азартное. — Да может, даже целые фитолампы где-нибудь в грязи валяются, ждут, когда мы их найдём? — Он мечтательно покачал головой, глядя в потолок, будто пытался разглядеть сквозь бетон тот самый зимний сад. — Красиво излагаешь, Валера. Красиво.

Семён, сидевший на своём обычном месте у двери, с обрезом на коленях, хрипло вставил своё слово. Голос его прозвучал как скрежет ржавого замка:

— Красиво-то красиво. Только кто туда полные баллоны таскать будет? У нас людей раз-два и обчёлся. Ты, да Матвей. Да я, но я теперь, сам знаешь, не шибко-то ходок.

Он похлопал себя по культе — не жалуясь, а скорее констатируя факт, как о погоде или о том, что фильтры скоро менять. Жест был привычным, почти машинальным, но в нём читалась вся горечь человека, который когда-то ходил наравне со всеми, а теперь вынужден сидеть у порога.

В гостиной повисла пауза. Только печка потрескивала, выбрасывая в трубу снопы искр, да где-то за стеной ветер вздыхал, набираясь сил перед долгой ночью. И в этой тишине Валера, всё ещё вдохновлённый миражом зимнего сада, подал голос — негромко, но твёрдо:

— Я я могу ходить наружу.

Все обернулись к нему. Валера сидел, выпрямившись, расправив плечи, и смотрел на Петровича с такой надеждой, будто речь шла не о смертельном риске, а о путёвке в санаторий, о которой он мечтал последние три года. Пальцы его нервно теребили край скатерти, но голос не дрожал.

Петрович вздохнул. Тяжело, протяжно, всей грудью — так вздыхают перед тем, как принять решение, которое может стоить жизни.

— Валера, — сказал он негромко, но в этом голосе не было привычной жёсткости. — Ты у нас главный механик. Без тебя тут всё развалится. Воздух, свет, вода — всё на тебе. Если с тобой что случится — мы тут все просто сдохнем в темноте и вони. Ты это понимаешь?

Валера потупился, уставившись на свои руки — покрытые шрамами, с намертво въевшейся в кожу копотью, с пальцами, скрюченными артритом. Но в глазах его надежда ещё теплилась, как уголёк в пепле.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Но я тоже хочу быть полезным. Не только здесь, внизу. Я ведь когда-то и на высоте работал, и на крышах лазил, пока ноги носили. Я не разучился. — Он поднял взгляд на Петровича. — Просто дайте шанс.

Петрович смотрел на него долго, очень долго. Может быть, целую минуту. В комнате было слышно, как на раскалённой печке потрескивает чугун, как Ирка возится за занавеской, не в силах усидеть на месте. Потом старик махнул рукой — устало, но не без надежды:

— Чёрт с тобой.

Валера встрепенулся, глаза его заблестели, но Петрович сразу осадил его, подняв палец:

— Таскаться с собой далеко я тебя не возьму. Ты стар, Валера, для марш-бросков по развалинам, сам знаешь. Но если хочешь глотнуть «свежего воздуха», так и быть, проветришься.

Валера распрямился, даже привстал со стула, будто боялся, что старик передумает.

— Можешь выходить наружу, — продолжал Петрович, загибая пальцы, — и помогать менять фильтры на внешке, подшипники смазывать, винты снимать и ставить, проводку чинить, уплотнители подкручивать. Всю ту бесконечную работу, что ты каждую неделю заставлял нас делать в Штиль. Но — или со мной, или