Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

В ванной было сыро. Полотенца лежали на полу все три — я их поднял и повесил, потому что двадцать два года в этом теле не отменяют сорока с лишним лет воспитания. Открыл холодную воду, сунул голову. Потом ещё раз. Почистил зубы пастой, которая на вкус как мел с мятой, и наконец поднял глаза на зеркало.

Оттуда на меня смотрел молодой парень, только что вернувшийся из недельного похода.

Скулы проступили. Под глазами — не синяки даже, а какая-то серая тень, будто её нарисовали большим пальцем. Глаза красные. На шее, возле ключицы — засос. Рубашку пришлось застегивать под горло.

Сколько я вчера сжёг калорий? Секс забирает примерно 200 килокалорий в час, за 4 часа выходит под тысячу. Половина дневной нормы!

Натуральный марафон… Профессиональный бегун после такого час лежит, ест банан и не разговаривает.

Только бегуну после финиша дают медаль и одеяло из фольги, а мне что? Где мой орден великого Ловеласа с Казановой первой степени?

Я закончил одеваться, спустился вниз, держась за перила чуть крепче, чем полагается человеку, который в этом доме хозяин.

В столовой пахло кофе.

Хэнк Олсен сидел у окна с чашкой и «Лос-Анджелес таймс», сложенной вчетверо. Наглаженный, бритый, в полотняном пиджаке. Судя по виду, он встал в шесть, пробежал свои мили и сделал все ката.

— Доброе утро, босс, — сказал он и посмотрел на меня поверх газеты. Потом опустил ее совсем. — Плохо выглядишь.

— Спасибо, Хэнк. Мне этого не хватало.

— Нет, я серьёзно. — Он встал, обошёл стол и уставился мне в лицо, как смотрят на подозрительный шов на крыле самолёта. — Круги под глазами. Губы серые. Руки свои видел?

Я посмотрел на руки. Они слегка подрагивали.

— Босс, совсем себя не бережешь. Я ещё в феврале говорил: сон — это не роскошь, это ремонт. Организм ночью чинится. Ты ему не даешь!

— Организм вчера был занят.

— Тренировки, я так понимаю, не будет?

— Тренировка была, — сказал я и сел. — Всю ночь упражнялся. Сверху, снизу, сбоку…

Хэнк вернулся к своему стулу с видом человека, который такие шутки уже слышал.

— Сразу с четырьмя, — добавил я.

Он поставил чашку. Очень аккуратно поставил, как ставят на стол что-то, за что потом придётся отвечать.

— В смысле — с четырьмя⁈

— В прямом.

— Одновременно?

— Да.

Олсен откинулся на спинку. Помолчал. Взял чашку, поднёс ко рту, не отпил, поставил обратно.

— Зайки?

— Зайки.

— Все четыре?

— Хэнк, ты считаешь хуже, чем твой налоговой бухгалтер.

— У меня нет бухгалтера. — Он потёр подбородок. — Босс, при всём уважении. Я семь лет в морской пехоте. Я слышал такие истории от каждого второго. Обычно, когда начинаешь уточнять детали, выясняется, что их было две, и одна из них ушла в час ночи к себе так и не дождавшись.

— От меня уползали.

Хэнк молчал секунд пять.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. И сколько это… продолжалось?

— Я лёг в кровать около трёх ночи. Заснул около семи тридцати. Кстати, где Полли?

— Подняла заек с утра и повезла к парикмахеру. Нет, я поверить не могу… Такое надо на камеру снимать, для истории!

— Я тоже об этом думал. В процессе…

Олсен встал и снова подошёл, и на этот раз действительно взял меня за запястье двумя пальцами. Пульс он мне мерил секунд двадцать, глядя на свои часы. — Семьдесят четыре. В покое. Много.

— И что это значит?

— Что ты ночью, босс, действительно бежал марафон. — Он отпустил руку. — Воду пил?

— Шампанское, виски.

— Шампанское — это не вода, это мочегонное. — Он развернулся к двери и крикнул в сторону кухни: — Мистер Уоллес! Кувшин воды Кристоферу и соли на кончике ножа!

— Хэнк…

— Босс, ты обезвожен, как ящерица в Долине Смерти. Соль вернёт воду в кровь.

Вот в этом весь Олсен. Человек, у которого в голове одновременно живут тактика штурма дома и пульс охраняемого лица.

Я повернулся к окну.

На лужайке шла уборка. Сцену уже наполовину разобрали: помост стоял, а заднюю раму с гирляндами двое снимали, передавая друг другу секции сверху вниз. Третий сворачивал провода на локоть. У бара четвёртый сгребал в брезент то, во что превратилась площадка, — стаканы, соломинки, чей-то шарф, половина шляпы. Пятый ходил вдоль бассейна с длинной сеткой и вынимал из воды всё подряд: листья, две подушки от шезлонгов, что-то белое, что он рассматривал секунды три, а потом убрал не в брезент, а в карман.

Пятеро мексиканцев. Работают ровно, без разговоров, в том темпе, в котором работают люди, которым платят за смену, а не за час.

К десяти вечера здесь снова будет лужайка. Через месяца такое же снова.

— Хэнк, — сказал я, не оборачиваясь. — Сколько мы платим уборщикам?

— Бригаде? Восемьдесят за выезд, на пятерых. Гарсия берёт себе двадцать, остальное делит.

— Дай им сегодня сто двадцать.

— Босс, они не просили.

— Вот именно.

Вошёл Уоллес с кувшином воды и солонкой на подносе. Поставил, налил, всыпал в стакан то, что Олсен велел, размешал и подал мне первым, а уже потом посмотрел мне в лицо и еле заметно приподнял бровь. Для Уоллеса это целая речь.

— Сэр. Что подать на завтрак?

Я открыл рот, чтобы сказать «кофе», и понял, что кофе меня сегодня добьёт. Оно же тоже мочегонное.

— Уоллес, — сказал я. — Я вчера пробежал марафон.

— Я слышал, сэр.

Вот же дом. Двадцать минут.

— Тогда вы понимаете, что мне нужно.

— Полагаю, да, сэр. — Он убрал поднос под мышку. — Овсянка на молоке, с маслом и тёмным сахаром — она поднимет вас медленно и надолго, в отличие от тостов. Три яйца всмятку. Бекон — четыре ломтика, прожаренные, а не подсушенные, как вы любите. Половина грейпфрута. Стейк я подавать не стану, сэр, вы его сейчас не переварите, у вас на это нет сил. Апельсиновый сок — большой стакан, с мякотью. И черный чай, а не кофе.

* * *

Завтрак принесли через двенадцать минут, и я съел всё, включая то, чего не собирался. Овсянка легла как балласт в трюм. После