Ловелас. Том 8 - Илья Взоров

второго яйца перестали дрожать руки. После бекона я впервые за утро подумал о чём-то, кроме собственного тела, — и первое, о чём я подумал, было: Аарон ждал меня в конторе к обеду.

Уоллес все-таки принёс не только чай, но и кофе, вышел. А Олсен снова развернул газету, поводил глазами по третьей полосе и присвистнул.

— «В субботу на арене „Олимпик“ — прочитал он заметку — демонстрация японского боевого искусства карате. Мастер Масутацу Ояма. Билеты от доллара двадцати».

— Тот самый? Основатель целой школы?

— Ага. И он уже тут был. — Олсен сложил газету вчетверо и отодвинул к сахарнице. — Прошлой весной прилетел в Лос-Анджелес, оттуда сразу в Чикаго, там у них была база. Объехал тридцать два штата за лето.

— Ты откуда знаешь?

— У меня приятель Кастер в Миннеаполисе. Ходил смотреть. — Хэнк налил себе ещё кофе и сел поудобнее — Кастер не из впечатлительных. Войну прошел, на Ивадзиме был.

Я отложил вилку.

— И что он видел.

— Ояме лет тридцать, может, тридцать два. Не гигант — фунтов сто девяносто, роста среднего. Плечи и шея, остальное человеческое. — Хэнк показал руками ширину плеч, вышло скромно. — Учился в Токио у двух стариков. Одного зовут Фунакоси, он вроде как привёз это дело с южных островов, с Окинавы. Второго — Ямагути, этого в Японии зовут Котом.

— Почему Котом?

— Кастер не знает. — Олсен постучал пальцем по краю стола. — После войны этот Ояма ушёл в горы. Один. На четырнадцать месяцев. Жил в шалаше, тренировался и колотил деревья.

— Макивару сделать не мог? Из соломы…

— Может и мог. Но на деревьях костяшки быстрее окаменевают.

— И что дальше?

— Дальше он спустился в долины и начал драться с быками.

Я отставил чашку.

— С кем?

— С быками, Кит. С настоящими. Выходит на бычка голыми руками, валит и ломает ему рог. В сорок девятом или пятидесятом японские газеты об этом писали. Не знаю, сколько там правды и сколько бычок был маленький, но история ходит.

За окном мексиканец с сеткой дошёл до дальнего угла бассейна и вытащил оттуда венок из бумажных цветов. Постоял, посмотрел на него и надел на шею напарнику. Напарник засмеялся.

— Про быков не надо, — сказал я. — Давай про людей.

— Про людей я тебе и веду. — Олсен подался вперёд. — За тот год он тут в Штатах провёл три матча с профессиональными борцами. Не показуху, не «ты падаешь на третьей минуте». Три настоящих. В Шарлотте, в Северной Каролине, вышел против какого-то Беккера, борцовская туша фунтов на двести шестьдесят. В Де-Мойне — против полицейского, который считался у них в участке главным силачом. В Миннеаполисе как раз мой приятель и смотрел, там был боксёр.

— Боксёр — это уже интереснее.

— Я тоже так подумал. Тем более что японец в перчатках не работает. Голая рука. — Хэнк потёр большим пальцем костяшки на своей. — Приятель пишет: боксёр вышел серьёзный, полутяж, местный. Первые полминуты кружил, пару раз достал в голову. Японец стоял и держал. А потом ударил один раз в корпус — ниже рёбер, ладонью, не кулаком, — и боксёра унесли.

— Унесли?

— Унесли. На руках. Он полчаса не мог разогнуться. И самое паршивое, Кит, — Олсен помолчал, — что там были призовые. Тысяча долларов тому, кто выстоит. Ояма все себе забрал.

Я задумался. Через двадцать лет после этого завтрака в каждом торговом центре Америки будет школа карате с бумажным драконом на витрине и абонементом на год со скидкой. Что мальчишки будут выпрашивать у родителей белые штаны и клеить на стену плакат с китайцем, которых тут не шибко отличают от японцев. Что появятся чемпионаты, федерации, пояса, ассоциации поясов, ассоциации против ассоциаций поясов и деньги, деньги, деньги. Что одно только слово «додзё» будет продавать футболки.

И что всё это вырастет вот из таких субботних вечеров в захудалых аренах, где японец в белой куртке ломает доски перед публикой, пришедшей на реслинг.

Я знал наперёд, куда идёт волна. Оставалось не сказать этого вслух.

— Хэнк, — сказал я. — Он один приехал?

— Судя по заметке, с ним двое. Переводчик и ещё какой-то японец помоложе, тот держит доски.

— Кто его привёз?

— В прошлом году — борцовский промоутер, у них тут своя кухня. В этот раз, я думаю, «Олимпик» и привёз.

— Хочу глянуть

Хэнк открыл газету, поводил пальцем по статье.

— Главная там Эйлин Итон.

— Женщина⁈ — удивился я

— Ага, слышал про нее. Единственная женщина-промоутер в стране. Мне про неё рассказывали, что она однажды выставила из зала чемпиона мира в среднем весе, потому что он пришёл пьяный. Сама. Взяла под локоть и вывела.

Я отодвинул тарелку.

Так. Что у меня есть. У меня есть журнал, который читают три миллиона мужчин, и половина из них покупает его ради девушек, а вторая половина хочет верить, что покупает ради чего-то ещё. Им нужна страница, которую не стыдно оставить на столе. «Эсквайр» это давно понял: рыбалка, ружья, парусные лодки, «как вести себя в драке». Мужчина хочет чувствовать себя опасным, даже если последний раз дрался в шестом классе из-за велосипеда.

У меня есть Берни, который снимает так, что у читателя потеют ладони.

У меня есть «Ловелас-синема» и Сэм Дрейк, у которого без дела стоит шестнадцатимиллиметровая звуковая камера.

А через океан у меня есть японец, который ломает рога быкам и не отдал ни одной тысячи долларов призовых.

— Хэнк, — сказал я. — Сколько стоит выкупить весь вечер в «Олимпик»?

Олсен поставил чашку.

— Кит, а я пасу?

— Не весь. — сдал назад я — Мне не нужен вечер. Мне нужен он.

— В смысле — нужен?

— В смысле, я хочу быть тем, чьё имя стоит на афише над его именем. — Я начал загибать пальцы, и мне это неожиданно понравилось, потому что пальцы наконец слушались. — Первое. «Ловелас» выступает спонсором тура. Не разового вечера — тура. Мы платим за аренду залов, за переезды, за гостиницы. Взамен на каждой афише сверху наша рекламная плашка.

— Афиша с зайцем на карате, — засмеялся Олсен. — Прекрасно.

— Без зайца. Только слово. Второе: эксклюзив на съёмку. Никого из фотографов, кроме наших. Берни снимает всё — тренировку, разминку, руки