Военный инженер Ермака. Книга 6 - Михаил Воронцов

Корпуса ракет мы делали из тонкого железа, свёрнутого в трубки и заклёпанного. Деревянные были бы легче, но я опасался, что они разорвутся от давления газов. Каждая большая ракета получалась длиной в полтора аршина, диаметром в три вершка — серьёзное изделие, не игрушка.

Пороховую смесь я составлял сам, тщательно подбирая соотношение селитры, серы и угля. Для ракет требовался порох, который горит медленнее и ровнее, чем тот, что мы использовали в пушках. После многих проб я остановился на составе с увеличенным содержанием угля — семь частей селитры, одна часть серы, две части угля. Такая смесь давала устойчивое горение без резких вспышек.

Главная трудность заключалась в том, чтобы ракета летела туда, куда её направили, а не кувыркалась в воздухе. Китайцы решали эту задачу просто — привязывали к ракете длинный бамбуковый шест, который волочился позади и не давал снаряду переворачиваться. Способ рабочий, но примитивный. Шест увеличивал сопротивление воздуха, снижал дальность, а при ветре всё равно не спасал от отклонения.

Я решил пойти другим путём. Вместо шеста приделать к ракете настоящий стабилизатор — четыре плоских пластины, расположенные крестом на хвостовой части корпуса. Такое оперение работает как у стрелы — смещает центр давления назад относительно центра тяжести, и ракета сама выравнивается в полёте.

Вторым усовершенствованием стало сопло. В простейшем случае ракета — это просто трубка с отверстием сзади, через которое вырываются горячие газы. Чем меньше отверстие, тем выше давление внутри и тем сильнее толчок — но слишком маленькое отверстие не успевает выпускать газы, и ракета взрывается. Нужен баланс.

Однако я знал, что существует форма сопла, которая позволяет извлечь из горящего пороха гораздо больше энергии. Сопло должно сначала сужаться, создавая критическое сечение, где скорость газов достигает скорости звука, а затем расширяться, позволяя газам ускоряться дальше за счёт преобразования тепла в движение. Получается форма песочных часов — узкая талия посередине, расширение в обе стороны.

Я решил отливать сопла из бронзы.

Скоро у нас было готово два десятка больших ракет — тяжёлых, серьёзных снарядов, способных нести в головной части зажигательный состав или картечь. И ещё полсотни малых — для стрельбы с простейших направляющих желобов.

Пришла пора настоящих испытаний.

Первый пуск большой ракеты я запомню надолго. Мы установили деревянный жёлоб на вкопанных столбах, придав ему угол примерно в тридцать градусов к горизонту. Ракету уложили в жёлоб соплом назад, отвели фитиль длиной в пять саженей.

— Отойдите все за насыпь, — скомандовал я. — Фёдор, зажигай и беги.

Казак поднёс тлеющий фитиль к нити, та вспыхнула и побежала искрящейся змейкой к ракете. Мы пригнулись за земляным валом. Несколько ударов сердца — и раздался глухой рёв, совсем не похожий ни на пушечный выстрел, ни на что-либо знакомое. Я осторожно выглянул из-за укрытия.

Ракета уже была в небе — чёрная чёрточка с огненным хвостом, она поднималась всё выше, постепенно выравниваясь в полёте. Стабилизаторы работали как надо. Секунды тянулись медленно, и я мысленно отсчитывал расстояние — двести саженей, триста, четыреста…

Горение прекратилось где-то над серединой реки, и дальше ракета летела по пологой дуге, постепенно снижаясь. Она упала на противоположном берегу, подняв фонтан песка, — не менее тысячи саженей от места пуска.

— Это только начало, — сказал я, стараясь не показать, как сильно колотится у меня сердце. — Давайте следующую.

Второй пуск прошёл ещё лучше — ракета легла на тысячу двести саженей, третья — примерно так же. Из пяти испытанных в тот день только одна отклонилась сильно в сторону, но и она пролетела огромное расстояние, просто не в том направлении. Я сразу понял причину — одна из стабилизаторных пластин согнулась, и ракету повело не туда.

Испытания на воде мы провели через три дня. К одному из стругов прикрепили деревянную раму с тремя направляющими желобами, установив их веером — один прямо по курсу, два под небольшими углами в стороны. Зажигание сделали одновременным, от одного фитиля.

Когда три ракеты с рёвом сорвались с направляющих, струг качнуло, но совсем немного — меньше, чем от выстрела нашей малой пушки. Дым и пламя ушли назад над водой, а три огненных следа прочертили небо над Тоболом, унося смертоносный груз на противоположный берег.

Казаки, наблюдавшие с берега, разразились криками. Кто-то крестился, кто-то хохотал, не веря своим глазам.

Следующие две недели мы работали не покладая рук. Я обучал казаков обращению с ракетами, устраивал всё новые испытания. Пробовали разные углы запуска, разные пороховые составы, разные конструкции головных частей. Несколько ракет начинили смесью смолы с серой и селитрой — они падали, разбрасывая вокруг липкое пламя, которое почти невозможно потушить. Другие несли заряды с пороховой мякотью и железными обломками — примитивные шрапнельные снаряды.

Разброс составлял примерно одну пятнадцатую от дальности — то есть на семистах саженях ракета могла отклониться на сорок-пятьдесят саженей в любую сторону. Для прицельной стрельбы плохо, но для обстрела крепости или войскового лагеря — более чем достаточно.

Скоро у нас было шесть десятков больших ракет и почти две сотни малых.

Это было новое оружие. Не просто улучшенная версия старого, а нечто совершенно иное.

Глава 24

…Мы отчалили от Тобольска на рассвете, когда туман ещё стелился над водой молочной пеленой. Сорок стругов вытянулись по Иртышу длинной змеёй. На них было шестьсот человек, считая с остяками и вогулами, которых набралось две сотни. Они разместились на отдельных судах, сжимая в руках татарские луки — те самые, что мы собрали после битвы с Кучумовым войском.

В Тобольске и Кашлыке осталось по полсотни казаков — держать город. Ермак долго думал, прежде чем оставить так мало. Но иначе нельзя. У бухарцев огромный перевес по числу.

Я стоял на носу головного струга, рядом с нарезной пушкой. Вторая такая же пушка была на струге Мещеряка.

Струги пошли по воде, набирая ход.

Первый день прошёл спокойно. Иртыш нёс нас мимо пустынных берегов, поросших тальником и ивняком. Изредка попадались рыбацкие заимки остяков — низкие землянки, крытые дёрном. Жители выходили на берег, смотрели на нашу флотилию молча, без страха. Они уже знали, кто мы такие.

К вечеру закат окрасил небо в бесконечные багровые тона. Я видел подобное не раз, и знал, что это всего лишь игра света в атмосфере, преломление лучей в осенней дымке. Но казаки притихли, переглядываясь. Кольцо перекрестился.

— Кровавое небо, — пробормотал он. — Дурной знак.

Остяки на соседнем струге затянули что-то заунывное — не то песню, не то молитву