Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

Я медленно достал из кобуры «Парабеллум», и, стараясь не стучать сапогами, начал подниматься по лестнице. Ступени слегка скрипели под моим весом. На втором пролёте я увидел окурок дешёвой сигареты — совсем свежий и крохотные хлопья серого пепла — на них удачно упал тонкий лучик света из щели в заколоченном окошке. Значит, дым мне не померещился — в подъезд действительно зашел кто–то посторонний, и стоял здесь какое–то время, чего–то ждал.

Или кого–то?

Я поднялся на площадку второго этажа. Слева — дверь нашего с Петей «обиталища», обитая черным дерматином, с бронзовой табличкой номера, и следами от содранной таблички большего размера. Справа — дверь пани Ядвиги, с дурацким бумажным цветочком, приклеенным к верхнему косяку. Всё как обычно. Всё как всегда.

Я достал ключ, вставил его в замочную скважину. Металл звякнул о металл — резко, громко в этой давящей тишине. Я начал поворачивать ключ, и в тот же миг услышал шорох — сверху, с площадки между вторым и третьим этажами, кто–то сорвался с места.

Я был готов — резко ушёл в сторону — автоматически, как делал сотни раз на тренировках в «Сотке». Тело нападавшего пронеслось мимо меня, ударилось всей массой в дверь. Он охнул, но тут же выбросил в мою сторону руку. Блеснул клинок ножа. Я едва успел прикрыться пистолетом, словно щитом. Раздался мерзкий скрежет и «Парабеллум» улетел в темноту. Нападавший сделал новый выпад, я увернулся и попытался взять атакующую руку в «замок». Но противник мне достался ловкий — выскользнул из захвата. Я не видел его лица — в полумраке передо мной мелькал только силуэт фигуры — высокий, худой, быстрый.

Нападающий не стал перегруппировываться, вставать в стойку. Он бросился на меня из неустойчивого положения, и клинок — длинный, не меньше двадцати сантиметров — блеснул прямо перед моими глазами. Я успел отдернуть голову в последний момент, а этот чертов ловкач ударил опять всего через долю секунды, целясь мне в живот — снизу вверх, чтобы пропороть кишки и зацепить аорту. Так бьют те, кто уже убивал. Не новички, не пьяные драчуны — убийцы.

В Школе особого назначения нас учили драться в любых условиях. В поле, в лесу, в комнате, в коридоре, в вагоне поезда. И отдельный раздел тренировок был посвящен «поединкам» на лестничных клетках. Гурам Петрович говорил: «Лестница — самое опасное место для стычки. Площадка тесная, ступени — ловушки для ног, перила блокируют любые финты. И врагам есть, где спрятаться, чтобы напасть неожиданно — вокруг двери квартир, пролёты вверх и вниз. Можно навалиться скопом, смять не умением, а числом. Поэтому спецслужбы любят устраивать засаду в таких местах. Однако, если ты обучен, то преимущество переходит к тебе».

Я шагнул вперёд и вбок, ломая дистанцию. Нож прошёл мимо моего тела — я отбил руку нападавшего предплечьем, резко, жёстко, кость в кость, чтобы вызвать боль и замешательство. Противник вскрикнул, но оружие не выпустил, отскочил назад, но недалеко — наткнулся спиной на дверь Ядвиги. Но тут же перехватил рукоять ножа обратным хватом и попытался ударить снова — на этот раз в шею, с замахом, наискосок.

Я не дал — моя правая рука захватила его запястье у самой кисти — там, где кости тоньше. Я рванул на себя и вниз, одновременно разворачивая корпус. В тишине подъезда громко и отчетливо хрустнуло, словно сломалась сухая березовая ветка. Противник застонал — негромко, сдавленно, потому что я тут же ударил его локтем в челюсть, перекрывая крик. Нож выпал из разжавшихся пальцев, и покатился вниз, в темноту, позвякивая клинком о ступеньки.

Я не стал медлить. Разворот, подшаг, и мой кулак влетел ему в висок. Не со всей дури, не с целью убить — удар был коротким, без замаха, но очень быстрым, костяшками средних фаланг пальцев. Противник обмяк, его колени подогнулись, и он рухнул на лестничную площадку, словно манекен, из которого вытащили скрепляющие штыри.

Я выхватил из кармана «Браунинг» и замер, прислушиваясь — не спешит ли ему на подмогу еще десяток «добрых молодцев»?

Сердце колотилось где–то в горле, в ушах шумело — естественную реакцию организма — выброс зверской дозы адреналина — контролировать почти невозможно. Но я заставил себя дышать ровно, медленно, считая про себя, и пульс постепенно успокоился.

В подъезде царила тишина. Снизу не доносилось ни звука, сверху — тоже. Никто не врывался во входную дверь, никто не выскакивал из квартир. Только ветер гудел в щелях заклоченных окон, да где–то далеко, на улице, прогудел грузовик.

Я понял, что наша скоротечная схватка не привлекла внимания жильцов, а группы поддержки у нападающего не было. Тогда я убрал «Браунинг», подобрал с пола «Парабеллум» и повернул ключ, так и торчавший из замочной скважины. Дверь распахнулась. Я нагнулся, схватил оглушенного противника за ворот куртки и втащил в прихожую. Он был лёгким, весом не более семидесяти килограммов. Затем я спустился на нижний пролет и подобрал его оружие. Захлопнул дверь, задвинул щеколду, прислонился к косяку и облегченно выдохнул — мне в очередной раз несказанно повезло, смерть опять прошла очень близко, но миновала меня.

В квартире было светло. Солнце заливало комнату, и пылинки плясали в его лучах, как крошечные золотые рыбки в аквариуме. Я затащил обмякшее тело нападавшего в большую комнату и здесь, наконец, смог разглядеть его лицо — им оказался тот самый второй «топтун» — молодой парень, лет семнадцати–восемнадцати, не больше. Бледный, худой, с острым кадыком, небритыми щёки, с наливающимися синевой кругами под глазами. Кепка с длинным козырьком съехала на затылок, открыв лоб, покрытый мелкими прыщами. В углу рта виднелась струйка подсыхающей крови — я, наверное, разбил ему губу локтем, когда перекрывал крик.

Грудь «топтуна» вздымалась — жив, только без сознания.

Я прошел на кухню и вернулся с мотком бельевой верёвки — толстой, пеньковой, пахнущей мылом и почему–то чесноком, перетащил тело к стулу — старому, венскому, с гнутой спинкой и стёртой до блеска сидушкой. Стул жалобно скрипнул, когда я усадил парня, заломив его руки за спинку и обмотав верёвкой запястья — крест–накрест, туго, чтобы верёвка врезалась в кожу. Потом ноги — лодыжки к ножкам стула, тоже крест–накрест, с дополнительным узлом, который развяжется, только если резать. Грудь я примотал к спинке — чтобы сидел прямо, не елозил. Потом вставил в рот кляп — ту тряпку, которой Валуев утром вытирал руки после растопки печи.

Парень даже не шелохнулся. Я