Смейся! - Денис Ратманов

то, что ей рассказали. Или и правда был прецедент? А может, Антон оказался в ситуации Андрея? Все потерял, и его поставили на счетчик. Потому он и терпел унижения.

И что делать? На случай, если Алена причастна к исчезновению Антона, Наташа взяла себя в руки, закрыла и проговорила:

— Так я и знала, гад какой, а? А можно ее адрес и телефон? А то так быстро… не успели обменяться. И попрощаться не успели. Теперь понимаю, куда Алена пропала, мы уж в морги звонить собрались.

Наташа косилась на Витька, который ошалело вращал глазами, но, слава богу, молчал. Адрес и телефон нужны для ментов, ведь Алена будет главной подозреваемой.

Бабка удалилась, вернулась с листком, куда даже почтовый индекс написала и полный адрес.

— Спасибо вам огромное, — расплылась в улыбке Наташа и распрощалась со старухой.

Уже на улице Витек спросил:

— Это зачем?

— Для ментов, — ответила Наташа. — Если Тоху не найдем, звони его родителям, пиши заявление о пропаже, и пусть они напишут. Ты ведь знаешь, как связаться с его родителями?

Витек скривился — только теперь до него дошло, что все серьезно.

— У него одна мама. Тетя Валя. Она от горя с ума сойдет, он у нее один, старшего в Афгане убило. Все ведь обойдется, да?

Наташа закусила губу, глядя на смиренно молчавшего Бориса.

— Ты знаешь, куда Тоха переселился? — продолжила вести расследование Наташа.

Витек мотнул головой и потупился, сплел пальцы в замок.

— Нет. Что нам делать, Наташа… Ты ведь Наташа?

Вот и познакомились. Общаешься с человеком и не помнишь, как его зовут.

— Да, я — Наташа. Что делать? Ждать звонка напарника, он обещал все разузнать. Поехали ко мне.

Боря снова тяжело вздохнул. Приехал в Москву, думал приобщиться к богемной жизни, но вместо выставок и музеев его таскают по городу, как собачонку. Но возмущаться без толку: надо значит надо.

В полдень были у деда. Наташа посмотрела на телефон, как на нечто, способное явить чудо, и сказала:

— Если он не позвонит в течение часа, сама займусь поисками. Витек, ты есть хочешь?

Как любой нормальный студент, Витек есть хотел всегда и не стал отказываться. Проглотил три бутерброда с колбасой, расправлялся с четвертым, как вдруг зазвонил телефон. Наташа была уверена, что это Валерун, и кинулась отвечать.

— Да?

Теперь она не ошиблась, звонил и правда Валерун.

— Привет, малая, и где ты шарахаешься? Пятый раз тебе звоню. Нашелся Тоха, — сказал Валерун обычным голосом, и сразу как-то полегчало.

Потому что, когда случается плохое, человек напряжен и подавлен, и говорит так, словно Левитан объявляет начало войны…

— И? — поторопила его Наташа.

Ее сердце ухнуло в пятки, Валерун продолжил:

— В травматологии Пироговки лежит. Состояние средней тяжести. Избит.

Наташа улыбнулась от уха до уха. Ну, слава Богу, живой! И не в реанимации. Значит, все поправимо.

— А именно? Ты с ним говорил? — уточнила Наташа.

— Кто ж мне даст. Собирайся, дуем к нему. Ты ж поедешь?

— Ну конечно! А где больница?

— У вас там на востоке. Станция Первомайская… Есть чем и на чем записать? Пиши…

Наташа смутно представляла, где больница. Но ничего, у нее есть Витек, он проведет.

— Встречаемся у выхода из метро через… часу достаточно?

— Более чем, — кивнула Наташа. — Выдвигаюсь. До встречи.

Из кухни высунулся Боря. Витек, который слышал разговор, отлип от стены.

— В больнице Антон, — сказала Наташа больше для Бори и посмотрела на Витька. — Ты же ведь едешь к нему?

Парень кивнул и направился к выходу.

Все-таки нападение. Хотя не знала подробностей, Наташа была уверена: за этим нападением стоит Алена.

Глава 28

Бей правой, любер!

В больнице пахло хлоркой и концентрированным отчаяньем. От изобилия белого, от больничных запахов и лязга инструментов на столике, который мимо прокатила санитарка, у Наташи перехватило дыхание. Будто бы костлявая лапа прошлого сжала горло, не давала вдохнуть, пульс разогнался до ста и выше. Наташа будто бы снова очутилась в той больнице привязанная к кровати, а вокруг — то ли медики, то ли садисты, что проводят опыты на живых людях.

Хватанув воздух раскрытым ртом, Наташа просипела:

— Подождите, мне плохо… Задыхаюсь.

В глазах потемнело, голова закружилась, обрушился ужас, что она умирает. Нахлынула паника, захотелось бежать отсюда как можно дальше.

Валерун встряхнул ее.

— Наташа, что с тобой?

Ее голова дернулась, зрение прояснилось, она наконец смогла вдохнуть и поняла, что это у нее аллергия на больницу. Ну просто анафилактический шок! После того, как попала в гинекологию, она будет бояться больниц до конца своих дней.

Захотелось плакать, выть в голосину. Наташа перевела взгляд на Валеруна, встрепенулась и закрылась: у него дрожали губы и глаза блестели от слез.

— Легче? — прохрипел он.

Наташа кивнула, глянула на Витька, тоже готового разрыдаться. Это привело ее в чувства, вспомнились цыганки в Александровском саду. Не хватало двух истерящих мужчин.

Поднимаясь в хирургию «травмы», она думала о том, что больница — место страшное и гиблое. Само здание такое… как в тюрьме, но без вертухаев, потому что у тех, кто сюда попадает, вертухай куда более строгий — болезнь.

Как будто болезнь и персонал сговорились, чтобы человек не выздоровел никогда. Медики ведут себя так, словно хотат не помочь, а добить пациента, которому и так плохо, и значит, он особенно уязвим.

Да, персонала в больницах мало, им платят копейки, а пациентов тысячи, и каждый для себя уникальный, когда для врачей он — просто еще одна история болезни. Но неужели нельзя относиться к людям как-то по-человечески?

Наташа представила себя медсестричкой, у которой полное отделение больных, и каждый требует сочувствия… Нет, она не смогла бы быть сволочью и издеваться над ними.

Вспомнилась мамина история, как она проходила практику в такой вот хирургии, где лежали прикованные к кроватям люди с переломами на вытяжках: у них в кости были вставлены спицы. И вот эти спицы маме приходилось обрабатывать. Над ней была медсестра — средних лет озлобленная дама, ненавидящая весь мир и пациентов за то, что они не несли ей деньги и конфеты. Пациенты подвергались самым настоящим пыткам: она отрывала салфетки, изолирующие раны, насухо, ковырялась в ранах, рычала на беспомощных людей, чтобы не ныли, а терпели. Но они не понимали, что это был