Леди Горничная - Илона Волынская

Потом началась война и я… просто забыла о Тристане. Трудно, знаете ли, вспарывать горло алеманскому офицеру, а думать о том, как тебя ужасно обидел оставшийся вдалеке, в полной безопасности старший брат! То, что все, кого я знала раньше, до Северной Академии и войны, живы, здоровы и в безопасности, не радовало меня и не огорчало, они просто для меня не существовали. Алеманцы в ту пору были мне роднее родных, нас связывала жизнь и смерть – их смерть и была моей жизнью, я жила для того, чтоб они умирали, и так продолжалось все три долгих года, до самого победного конца! А потом… Тристан с Маритой, и имение, и все проблемы и беды моей юности оказались далеко-далеко, словно все, что тогда было, превратилось в одну из сказок, что читал мне Тристан в детстве. Мило, красиво… не со мной. У меня другая жизнь, где ни Тристану, ни даже алтарю семейства де Молино не оставалось места, но… с алтарем я уже объяснилась и даже помирилась, а с Тристаном… с Тристаном не смогу помириться никогда. Потому что он мертв, мертв, мертв, кто-то убил его, прямо у меня под носом! Моего брата! Да как они посмели!

И я зарычала прямо в пышную грудь бабищи.

– Ой, да не убивайся ты так! – безуспешно пытаясь оторвать меня от фартука, в который я вцепилась как алеманцу в глотку, гудела над головой бабища. – Садись! Садись, говорю, в ногах правды нет! От же ж бедная девка – мало, что брата убили, так еще и саму обвиняют!

– Я… я не… убивала… – стуча зубами по горлышку подсунутой мне бутылки, простонала я.

– Да уж понятно! Что ж я, невиноватую от виноватой не отличу? – авторитетно объявила бабища, продолжая наглаживать по волосам. – Виноватая была б, так бы, небось, не рыдала!

– А как? – заинтересовалась рыжая Амелька.

– А по-другому! – отрезала бабища, толчком мощной груди отодвигая Амельку в сторону.

Женщины не меньше мужчин любят играть в «кто главнее», только делаем мы это более разнообразно. У мужчин все просто – главнее кто сильнее: мускулами, властью или деньгами. У нас все гораздо сложней и неоднозначней! Например, в постоянном соперничестве между леди Мариной, главой клана морских воительниц Сейлор, и тетушкой императора принцессой Голден, председательницей правления Имперского Золотого Банка, выигрывает та… у которой талия тоньше. Хотя новые сережки или любовник тоже могут качнуть чашу весов.

Так вот: грудь, на которой рыдают, это главная грудь! Можно сказать, альфа-грудь, как альфа у оборотней. Такая альфа-грудь моментально осознает свою ответственность – я теперь ее стая и обо мне надо заботиться.

– На-ка, выпей, полегчает! – из-под железной скамьи была аккуратно извлечена пузатая винная бутылка. – Пей и рассказывай! – и первым делом сама приложившись к горлышку, она сунула бутылку мне.

– Какое… хорошее вино, – сказала я, задумчиво принюхиваясь. Пахло гранатом, и цветами, разогретыми на солнце. Я поскребла обрывок сорванной с бутылки этикетки.

– Мир не без добрых людей, угостили вот! – Амелька отняла у меня бутылку раньше, чем я успела отхлебнуть, и сама от души приложилась. – А ты рассказывай, рассказывай…

– Что рассказывать? – я скуксилась. – Сами погнали, сами обратно позвали – видят боги, я ехать не хотела! – для убедительности я стукнула себя в грудь – это было признано существенным аргументом, дамы закивали, бутылка снова пошла по рукам. – Но брат же зовет, родная кровь! А они… всем-то я им нехороша: и работаю, и веду себя не так, и вообще! А звали зачем, если я им не такая? Я не навязывалась! Потом и вовсе – брата убиииилиии… – я взвыла – получилось лучше, чем в первый раз, потому что больше я не плакала. Всё. Мертвому – покой, живому – бой. – А жена его и говорит – ты убила! – взвизгнула я и с размаху ткнула пальцем в Амельку.

– Я? – она попыталась спрятаться за бутылкой.

– Да не ты – а она! – бабища кивнула на меня.

– Она? – обалдело повторила Амелька и пьяно икнула.

– Та не она, а жена! От же ж дурна! – бабища отняла бутылку.

Амелька подумала-подумала и заключила:

– Гадина!

– Я? – возмутилась бабища и принялась медленно и грозно воздвигаться со скамьи.

– Да не ты! – Амелька вяло махнула в ее сторону. – А она! – бабища перевела грозный взгляд на меня, но Амелька уточнила. – Та, которая жена!

– Еще какая! – бабища плюхнулась обратно на скамью. – На что хочешь спорю – она мужика и прибила!

– Марита? – я похлопала глазами. – Зачем?

– А зачем бабы убивают – или за деньги, или из-за другой бабы, – авторитетно пояснила бабища.

Хм. Назвать барышню Тутс «другой бабой» у меня не поворачивался язык, но формально моя сокамерница права – другая баба имелась. А вот деньги…

– Так не получит она ничего без Тристана – у них же детей нет!

– А кто получит? – немедленно заинтересовалась бабища.

– Так… Я, наверное…

– Потому тут и сидишь! – ласково протянула бабища и пудовая ручища рухнула мне на плечо. – Эх, простота!

Я удержалась, чтоб не покачать головой. Убить Тристана, свалить убийство на меня – логично… для простолюдинов. А для нас – всего два человека могли держать алтарь, и один из них мертв. Не будет меня – Марита не получит вовсе ничего, ведь и фабрика, и виноградники подпитываются от алтаря. Да она даже дом продать не сможет: никто, ни простолюдин, ни аристократ не купит дом, где умер родовой алтарь! Марите это прекрасно известно. Так что завтра, когда первые эмоции схлынут, следует ожидать О’Тула с предложениями взять меня на поруки… или еще какой выдумкой, позволяющей ей меня контролировать. У нее не получится, но она попробует.

– А Баррака с ней в доле, тут к гадалке не ходи! – бабища продолжала демонстрировать недюжинный детективный талант.

– Чего это ко мне не ходить? – негодующе встряхнула крупными серьгами-кольцам еще одна «сиделица» – в пестрой юбке и крест-накрест завязанном на груди платке.

– Того что врешь ты всё, а чего не врешь, то и без тебя известно, – походя припечатала бабища.

– Баррака – он такой! – пьяно икнула Амелька. – Про меня знаешь, что сказал? Будто я у клиента кошелек украла!

– Так ты и украла! – выкрикнули с мужской половины камеры. – У меня! А я тебе в морду дал!

– Вот теперь вдвоем и сидим! – гавкнула в ответ рыжуха. – А все Баррака. Будто мы сами не разобрались бы? Разобрались, верно, касатик? – крикнула она пострадавшему клиенту. – Ну иди, я тебя за твои денежки хоть поцелую!

– Лучше б