Леди Горничная - Илона Волынская

– Вы второй человек за сегодня, который объяснил мне, сколько возможностей я упустила. Правда, барышня Эрика всего лишь спиться предлагала. Ваши варианты – продать титул за деньги и шпионить в пользу Султаната – гораздо более… – я пошевелила пальцами, подбирая подходящее слово, – …жизнеутверждающие!

– То есть, отказываетесь сознаваться? – устало вздохнул Баррака.

– В шпионаже на Султанат, диверсии на поезде или убийстве Тристана? – деловито уточнила я.

– А в чем готовы сознаться? – также деловито осведомился Баррака, нацеливаясь пером в протокол допроса.

– Ни в чем! – торжественно объявила я.

На меня посмотрели укоризненно: подразнила, и в кусты?

– Не хотите, значит, по-хорошему? – набычился инспектор.

– По-хорошему – не хочу, а по-плохому – Заремба не хочет. Придется уж вам, инспектор, в одиночку мне под юбку лезть, без поддержки, – сочувственно вздохнула я. – Не побоитесь?

– В одиночку? – Баррака по-акульи ухмыльнулся, и снова распахнул дверь, проорав в коридор. – Конвой для подозреваемой!

В допросную ввалился хмурый полицейский.

– Посадить ее… в общую камеру! – не сводя с меня глаз, приказал инспектор и ехидно добавил. – Поглядим, что вы утром скажете, ле-е-ди-и-и-и!

Глава 27

Вечеринка в тюрьме

– Заходи! – дежурный загремел ключами, отпирая решетку.

Я шагнула через порог и остановилась под устремленными на меня со всех сторон взглядами.

Общая камера в Приморском участке была… а пожалуй, не меньше, чем в Центральном столичном. С такой камерой им даже День Адепта, плавно переходящий в День Имперского Десантника, не страшен. Даже с компанией из пяти дамочек разной степени потрепанности «клетка» казалась почти пустой. На мужской половине народу было и того меньше – всего четверо. Четверка устроилась у разделяющей мужскую и женскую половину решетки, всячески пытаясь привлечь внимание заточённых по другую сторону дам. Дамы горделиво игнорировали, не забывая при этом ревниво коситься друг на дружку – помнили, что их на одну больше, чем кавалеров.

Грохот засова заставил их отвлечься друг от друга и с любопытством уставиться на нас.

Я мазнула взглядом по любопытным лицам… у меня перехватило дыхание, и я торопливо уткнулась взглядом в пол. Спасибо старым, еще с войны оставшимся рефлексам: нищая побирушка, прячущая глаза перед алеманским офицером – это нормально, а вот разглядывающая его как товар на прилавке – взять или ну его – уже как-то настораживает.

Вот и теперь я изучала носки собственных туфелек и слушала, как дежурный полицейский гремит ключами в замке.

– Пошла!

Меня подтолкнули в спину, и я влетела в камеру, с трудом удержавшись, чтоб не ляпнуться на четвереньки.

Дежурный цокнул языком и глумливо процедил:

– Надеюсь, вам понравится здешнее общество, ле-е-еди-и-и-и! – с грохотом захлопнул решетчатую дверь, и тяжело печатая шаги, будто ожившая статуя Правосудия с фронтона, удалился прочь.

Я постояла мгновение, прислушиваясь, а потом медленно отвела в сторону упавшие на лицо волосы…

Пятерка здешних обитательниц рядком, как птицы на ветке, сидели на привинченной к полу железной скамье и пялились на меня.

– Это ты, что ли, братца родного прибила, фря столичная? – окидывая меня изучающим взглядом от растрепанных волос до испачканного пылью подола, прогудела могучая бабища в заляпанном подозрительно-бордовыми пятнами переднике. – Мы тут все бабы честные… ну окромя Амельки-от…

– А чего я-то? – немедленно окрысилась и впрямь похожая на потрепанную крыску тощая рыжуха.

– Дык шлюха ты, – слегка даже извиняющимся тоном – дескать, и рада бы не упоминать таких интимных подробностей, но что ж поделаешь! – напомнила бабища.

Рыжуха в ответ вздохнула и кивнула – будто клюнула острым носом – согласилась.

– Скрасть там чего… – бабища тяжеловесно заворочалась на скамье. – На базаре кого обсчитать… – уперла пудовые кулачищи в колени и начала медленно подниматься. – Кулаком по темечку приголубить, коли крик поднимет… – с каждым словом воздвигаясь все выше и выше. – То дело такое! – и наконец нависла над маленькой мной как осадная башня над садовым домиком. – А родную кровь убивать – такие нам тут без надобности! – и она увесисто саданула кулаком в ладонь прямо у меня перед носом – так что тугая воздушная волна ударила мне в лицо, заставляя зажмуриться.

Я приоткрыла один глаз, поглядела в нависшую надо мной гневную красную физиономию – даже широкие, как две щетки, брови бабищи торчали воинственно.

Я скривила губы… Прыгнула вперед… Обеими руками схватила бабищу за лямки передника…

И горестно взвыв, уткнулась лицом в ее пышную, как две подушки, грудь.

– Брааатик мой! – и надрывно разрыдалась, отпуская на волю все, что безжалостно заперла в душе еще пятнадцать лет назад, уходя из дома.

Я сижу на ковре в детской, а Тристан напротив, высунув кончик языка, строит замок из кубиков. Прекрасный замок для прекрасной принцессы Летиции! Моя спальня, мы с Тристанам головами на одной подушке, и он читает мне сказки, поворачивая книжку так, чтоб видны были картинки. Я решаю податься в пираты, как предок де Молино, а Тристан находит меня у моря и несет домой на спине, потому что туфли я утопила. Я падаю и реву, а Тристан – уже не мальчишка, адепт Академии, почти совсем настоящий маг – отбрасывает всю важность и мчится мне на помощь. Раньше, чем мама, раньше, чем отец. Я утыкаюсь ему в плечо и плачу уже сладко-сладко, чувствуя, как меня гладят по голове.

Меня неумело погладили по голове, цепляясь криво обрезанными ногтями за спутанные волосы.

– Ну… чего ревешь-то… чего теперь-то реветь-то… – прогудела бабища, и снова погладила, едва не вдавливая остатки прически мне в череп.

– Вот именно! Ну не убивала бы его, если уж так от этого расстраиваешься! – согласно закивала рыжуха.

– Не убивала я! – взвыла я. – Он же мой браааат! Он меня… он меня… плааавать учил! – и я снова заревела, сама не понимая, пытаюсь ли я просто поладить с сокамерницами или…

Два года в Северной Академии, тогда казавшиеся такими тяжелыми, а потом, в воспоминаниях, превратившиеся в самые лучшие, я захлебывалась яростью и горечью. Замок из кубиков, сказки, прогулки… картинки из детства казались мне грязными, будто замаранными тем, что случилось потом. По ночам, падая в кровать после очередного изматывающего дня, я с болезненной тщательностью воскрешала их снова и снова, пытаясь понять – Тристан всегда меня ненавидел? Всегда видел во мне только соперницу в грядущем разделе наследства? Или это Марита его настроила? Или во всем виновата я сама? Где, в какой момент, я перестала быть любимой сестренкой, а стала помехой, от которой надо немедленно избавиться, чтобы стать единственным наследником – пусть даже для этого отдать в полную власть безумных де Орво? Или… всегда была, а