Я не злая, я просто тут случайно. Или некромантка по ошибке - Анастасия Понамарёва

В столовой стало шумнее. Студенты снова смеялись, спорили, обсуждали экзамены и свидания. Кто-то даже попытался подшутить над Тимофеем, но тут же осекся, заметив, как мы все повернулись в его сторону. Светлые маги больше не задирали некромантов в коридорах. Боевики перестали искать повод для драки. В воздухе висела тягучая настороженность, как перед грозой, которая никак не разразится.

Но мы учились дальше. Занятия вернулись в прежнее русло, и это было единственным, что держало нас на плаву.

--

Ластер не щадил.

Каждое утро — полигон в семь часов. Пять кругов, отжимания, приседания, бег до потери пульса. Он стоял в центре, скрестив руки, и смотрел так, будто мы были не студентами, а провинившимися солдатами.

— Вы — некроманты, — говорил он. — Вы работаете с мёртвыми. Но если вы сами слабы — вы станете одним из них.

Я ненавидела его. Каждую секунду. Каждый шаг на этом полигоне. Но я бежала. Потому что если остановлюсь — упаду. А если упаду — не встану.

Однажды я споткнулась. Нога подвернулась, тело рухнуло на колени, ладони ударились о мокрую траву. Воздух вырвался из лёгких, и мир качнулся. Ладно, просто упала. Бывает.

— Встала, — сказал Ластер, остановившись надо мной. Тень от него накрыла меня целиком.

— Не могу, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия.

— Можешь. Ты уже упала. Хуже не будет. Вставай.

Кулаки сжались. Трава холодила пальцы. Сделала вдох и поднялась. Ноги дрожали, колени саднили, но я встала.

— Ещё круг, — сказал он. — И потом — отжимания.

Я ненавидела его. Но бежала. Потому что он был прав. Потому что если остановлюсь — умру.

После тренировки Шашлык подошёл и ткнулся носом в ладонь. Тёплый, живой. Он не говорил, но я чувствовала: он гордится. Я погладила его по голове, и страх на мгновение отступил.

— Ты справилась, — голос Зары раздался рядом. Она села на скамейку, тяжело дыша, её лицо было красным, волосы прилипли ко лбу.

— Я хочу в душ, — сказала я, не открывая глаз. — И спать. Лет так сто.

— Я тоже ненавижу его, — сказала она.

— Я тоже.

— Но он прав.

— Знаю.

Мы замолчали, глядя на закат. Фиолетовое небо постепенно темнело, и две луны — Лигару и Абей — начинали светиться всё ярче. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и снова стало тихо. Я вдруг вспомнила, что когда-то, в моём мире, закаты были оранжевыми. И мне стало почти всё равно.

--

На занятиях по анатомии мы перешли к практике.

Сигер водил нас в подвал и учил устанавливать связь с мёртвыми телами. Сначала — просто касаться, чувствовать, привыкать к холоду. Потом — пытаться поднять.

Я научилась не бояться. Не отворачиваться. Не чувствовать тошноты. Я смотрела на мёртвые лица и видела в них не людей — а материал. Я знала, что это неправильно. Но знала и то, что если не сделаю это — не выживу.

На втором занятии я впервые подняла зомби. Медленно, неуклюже, с противным скрежетом костей — но он встал. Я смотрела на него, и внутри не было страха. Только странное, холодное спокойствие.

Сигер подошёл, посмотрел на тело, потом на меня.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь отпусти.

Я отпустила. Тело упало на стол с глухим стуком. Я смотрела на него и не чувствовала ничего.

— Ты привыкаешь, — сказал Сигер, глядя на меня. — Это правильно.

— Я не хочу привыкать, — ответила я.

— Ты уже привыкла. Остальное — дело времени.

Я вышла из подвала и прислонилась к стене. Руки дрожали — не от страха, от усталости. Зара стояла рядом, бледная, с трясущимися руками.

— У меня получилось, — сказала она. — Я подняла его.

— Ты молодец.

— Я чувствую себя... грязной, — сказала она, глядя на свои руки. — Как будто сделала что-то неправильное.

— Это нормально, — сказала я. — Ты привыкнешь.

Она посмотрела на меня. В её красных глазах мелькнул страх.

— А если я не хочу привыкать?

— Тогда не выживешь, — сказала я. — Я тоже не хочу. Но у нас нет выбора.

--

Мы редко видели остальных студентов. У каждого был свой ритм: кто-то вставал раньше, кто-то занимался допоздна, кто-то жил на полигоне. Но по утрам мы собирались в гостиной и выходили из корпуса вместе.

Все вместе. Всегда.

Это было первое правило, которое мы выучили в первый день. Второе — не показывать страх. Третье — никогда не оставлять своих. Мы научились держаться группой. Не потому что хотели. Потому что другого выбора не было.

Однажды старшекурсник попытался задеть нас словом. Артур шагнул вперёд, и его волк оскалился. Старшекурсник отступил.

— Не лезь, — сказал Артур.

— Вы — смертники, — сказал тот. — Все знают.

— Мы — студенты, — сказала я, вставая рядом с Артуром. — Мы имеем право здесь находиться. Не лезьте к нам, и мы не тронем вас.

Он усмехнулся, но ушёл. Мы вошли в корпус. Только когда дверь закрылась, я позволила себе выдохнуть.

— Ты справилась, — сказала Лира.

— Я не хотела справляться, — сказала я. — Я хотела, чтобы мы прошли.

— Ты закрыла Дар, — сказала Зара. — Я видела. Ты сделала вдох — и он затих.

— Да, — сказала я. — Я научилась.

--

Мы перешли к ритуалам. Круги, руны, пентаграммы. Гаррет водил нас на полигон и учил строить защитные круги. Сначала — медленно, неуверенно. Потом — быстрее, точнее.

— Вы должны уметь строить круг даже с закрытыми глазами, — говорил он. — Если вы не можете сделать это в сознании — вы не сможете сделать это в бою.

Я училась. Я чертила круги, пока рука не начинала болеть, пока глаза не слипались. Я чувствовала, как магия течёт по линиям, как она наполняет каждую точку. Я знала, что это может спасти мне жизнь.

На третьем занятии Гаррет подошёл ко мне и посмотрел на мой круг.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты слишком торопишься. Ты не чувствуешь структуру — ты просто копируешь её.

— Я чувствую, — сказала я.

— Нет, — сказал он. — Ты видишь её. Это не одно и то же.

Он подошёл ближе и взял мою руку.

— Закрой глаза, — сказал он. — И начерти круг. Не руками. Сознанием.

Я закрыла глаза. Я представила круг — ровный, чёткий, наполненный магией. Я чувствовала, как линии складываются в моей голове, как они становятся плотными, живыми.

— Открой глаза, — сказал он.

Я открыла. Круг был идеальным.

— Теперь ты чувствуешь, — сказал он.

--

Мы редко говорили о Ренаре и Тайлере. Это было табу — как шрам, который не хочется трогать. Но иногда,