Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

Девушки из «Стальных Птиц» рассыпались по территории с энтузиазмом первооткрывателей, ступивших на неизведанный континент. Они возникали то тут, то там — высокие, спортивные, любопытные — и совершенно не вписывались в тщательно выстроенную и заботливо оберегаемую картину девятнадцатого века на съемочной площадке. Среди кринолинов и гусарских ментиков их спортивные костюмы и кроссовки смотрелись как пришельцы из будущего, случайно провалившиеся сквозь временной портал.

Лиля уже успела добраться до осветительных приборов и с научным интересом разглядывала «марсианские треножники», задавая вопросы опешившему осветителю, который явно не ожидал такого напора. Впрочем, его можно было понять, ведь либеро «Стальных Птиц» не стояла на месте даже задавая вопросы. Она подпрыгивала, крутилась вокруг приборов, едва ли не пробовала их на вкус.

Наташа Маркова уже слилась с гусарами, размахивая руками и о чем-то рассказывая, периодически указывая то на Арину Железнову, то на Виктора с Валентиной. Алена Маслова вела светскую беседу с кем-то из массовки, периодически, украдкой бросая восхищённые взгляды в сторону Холмогорова и его залихватских усов.

Работники «Мосфильма» в синих спецовках и жилетах замерли, не зная, как реагировать на вторжение. Один из них, тащивший куда-то здоровенные оленьи рога из реквизита — так и застыл с открытым ртом, когда мимо него пронеслась Юля Синицына, целеустремлённо двигаясь к столику с фруктами из папье-маше, Другой, разматывавший кабель, вынужден был отскочить в сторону, пропуская другую девушку, которая почему-то решила, что именно там, за его спиной, происходит что-то невероятно интересное.

Но больше всего девушек толпилось рядом с девушкой в белом платье, она выглядела словно пришелица из другого мира, из мира благородных рыцарей и прекрасных принцесс.

Актрисы в исторических костюмах смотрели на спортсменок с плохо скрываемым изумлением — как фарфоровые статуэтки, вдруг обнаружившие себя на одной полке с гантелями. Дамы в кринолинах невольно поджимали юбки, когда мимо проносилась очередная волейболистка.

Где-то в глубине площадки раздался возмущённый голос, судя по интонации — кого-то из помощников режиссёра. Но его быстро заглушил весёлый смех и восклицание:

— Ой, а это настоящая сабля⁈

Виктор тяжело вздохнул. День рождения Арины Железновой обещал стать незабываемым. В том числе и для съёмочной группы. Нужно было срочно спасать положение.

— Георгий Александрович! — Людочка подлетела к режиссёру, едва не споткнувшись о кабель. Её обычно аккуратно уложенные волосы растрепались, а в голосе звенела паника: — Катастрофа! Какие-то девицы ворвались! Дубль сорван! Двадцать первый дубль, Георгий Александрович! Холмогоров вне себя! Плёнка! Время! Свет уходит!

Она перевела дыхание и затараторила снова:

— Нужно вызвать милицию! Немедленно! Или хотя бы дружинников! Выгнать их всех и составить акт о порче социалистической собственности! Я напишу докладную в Госкино, пусть знают, в каких условиях приходится работать советским кинематографистам!

Савельев не отвечал.

Он стоял неподвижно, чуть склонив седую голову набок, и смотрел куда-то поверх плеча своей помощницы. Прищуренные глаза медленно двигались, словно объектив кинокамеры, выхватывая детали из пёстрой картины перед ним.

— Георгий Александ… — начала было Людочка, но режиссёр медленно поднял руку, и она осеклась на полуслове.

Тишина.

Савельев разглядывал незваных гостий с выражением художника, неожиданно обнаружившего перед собой чистый холст и полную палитру красок. Высокие. Статные. Загорелые руки и ноги, привыкшие к движению. Они смеялись, жестикулировали, перемещались по площадке с какой-то особенной, животной грацией — как молодые лошадки, выпущенные на весенний луг.

Одна из них — светловолосая, с короткой стрижкой — подпрыгивала возле осветительного прибора, что-то спрашивая у оторопевшего техника. Другая — высокая, темноволосая, с капитанской повязкой на руке — пыталась урезонить подруг, но её саму то и дело отвлекали то гусарские мундиры, то бутафорские сабли. Третья — крепко сбитая, широкобедрая, широкоплечая — несла картонную коробку так легко, словно та ничего не весила. Именно на ней-то глаза столичного режиссера и остановились.

— Георгий Александрович? — осторожно позвала Людочка. — Вы меня слышите?

— Вот оно, — произнёс Савельев негромко, всё ещё глядя на девушку, что шла к дому через лужайку уверенной поступью: — вот наша крепостная Варвара…

— Что⁈ — вскидывается ассистентка: — Георгий Александрович, вы же сейчас не серьезно, да? У нас съемки в разгаре, у нас шесть актеров на роли даже не утверждены еще, у нас пять вырезанных сцен, осень на дворе, люди в рубашках мерзнут! Очень трудно выглядеть томной дамой, когда ночью уже почти ниже нуля! Нам в этом году нужно на натуре все отснять, остальное уж в павильонах в Москве доснимем! Георгий Александрович!

— Сценарий, Люда. Страница сорок семь. Сцена с крестьянками у реки. Сенокос, купание красного коня, все вот это…

Людочка нахмурилась, взглянула в свой планшет, потом вскинула голову, вспомнив: — Но… Георгий Александрович, мы же её вычеркнули! Ещё в Москве! Вы сами сказали, что «бледные немочи» и «худосочные студентки художки» не в состоянии сыграть роль настоящей русской женщины. Вы говорили, что вам нужны Некрасовские типажи, чтобы коня на скаку остановила и в горящую избу вошла… а сейчас таких в природе нет. Я все помню.

— Мы не там искали. — мотает головой режиссер: — надо было на спортфак идти… вот она, женская красота! Люда, видишь вон ту, с коробкой? У которой коса через плечо?

Людочка проследила за его взглядом. Посмотрела на волейболисток. Потом на режиссёра. Потом снова на волейболисток.

— Вы же не серьёзно, — сказала она, и в её голосе проскользнула слабая надежда на то, что это шутка.

Савельев повернулся к ней, и в его глазах уже горел знакомый огонёк — тот самый, который команда научилась узнавать и бояться. Огонёк означал, что великий режиссёр увидел Кадр. А когда Савельев видел Кадр — остановить его не могли ни профсоюзы, ни партком, ни законы физики.

— Людочка, — произнёс он почти ласково, — представь себе: закат, золотой свет, поле со скошенной травой. Девушки в простых рубахах, разгорячённые работой. Капли пота на загорелых плечах. А потом — река. Смех, брызги, солнце