Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

стуку. Как назло, на улицах еще не было ни души, если сейчас ее заметят, она не сможет ни скрыться в толпе, ни спрятаться. Мира лихорадочно соображала… На этом берегу Арно расположен дворец Питти… И….. Сады Боболи! Конечно! В садах можно будет хотя бы ненадолго спрятаться и избавиться от плаща! Ни прачка, ни стражники не видели её лица! Позже она попросту смешается с толпой горожан! Мира обогнула еще несколько домов, голоса стражников, как ей казалось, звучали уже со всех сторон! Мысленно она молилась об одном – чтобы сады еще не были обнесены решеткой и оставались общественными. Еще один поворот, вот они! Живая изгородь, портики из песчаника и широкая, отсыпанная гранитной крошкой аллея, ведущая вглубь, к большому фонтану Нептуна. Внезапно в голову Миры пришла мысль, она оторвала от плаща лоскут, пробежала несколько шагов по аллее и бросила его под ноги, затем вернулась к живой изгороди, и с усилием протиснулась сквозь плотные ветви самшита. За изгородью она бросилась в противоположную сторону, пригнувшись, преодолела с полсотни метров и спустилась в низину, под кроны огромных каштанов. Здесь она забилась в самый темный угол, поросший высокой травой, пахнущей застоялой влагой, и замерла.

Так она провела следующий час, прислушиваясь сначала к голосам стражников, перекликающихся между собой, и, очевидно, прочёсывающих местность вокруг, к бряцанью их ножен о мостовую, к приближающимся и удаляющимся шагам. Наконец, все стихло.

Прошло еще около часа, и понемногу пространство начало заполняться совсем другими звуками. Недалеко пробили колокола церкви, где-то совсем рядом кололи дрова, проехала торговая повозка и заржал конь, подгоняемый возницей. Запахло свежим хлебом, дымом печей и жареным мясом. Город просыпался, стряхивая с себя дремоту раннего утра. Мира дождалась, пока пугавшая её тишина не уступит место будничной суете, и скинула с себя плащ. Платье, подаренное Якопо, сидело на ней превосходно!

Выходить из своего убежища было жутко. Казалось, что стоит ей показаться на аллее, её тут же схватят. Переборов страх, она выбралась из низины, и, осторожно оглядываясь, сделала несколько шагов. Вокруг горожане спешили по своим делам, никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Мира успокоилась и вышла сначала на аллею, затем, повернув направо, слилась с пестрой флорентийской толпой и направилась к Понте Веккьио[61].

С «сыном Данаи», было всё более-менее ясно. Почему Шарль Леваль назвал его «победившим городские раздоры», она так и не поняла. Хейт куда-то исчез и не пришел накануне вечером, а Бажин ехидно прокомментировал этот факт тихой усмешкой и фразой «Я же говорил, что ему нельзя верить». Мира перелопатила кучу источников, посвященных и самой статуе, и её скандальному автору Челлини, и, конечно, истории этого периода Флоренции. Что же её ждет на площади? Скульптура установлена там, где она её и видела пятьсот лет спустя, рядом с «Давидом» Микеланджело, перед Палаццо Веккьио. Удивительно, но «Персей и Горгона» за пять сотен лет не переехала в музей, как тот же «Давид» или «Юдифь», а стоит на том же месте, куда и была поставлена. Бронза менее подвержена влиянию окружающей среды, нежели мрамор, поэтому решение городских властей выглядело логичным, и в двадцать первом веке на площади осмотреть можно только копии. Оригинал только один – «Персей». «…у ног сына моего…» Что это значит? Если понимать буквально, то следующий ключ должен быть где-то у постамента. Остальные варианты рассматривать следовало только в том случае, если этот окажется неверным.

Мост был еще совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Коридора Вазари, соединяющего Палаццо Веккьио с Палаццо Питти, еще, разумеется, не было. «Золотым» этот мост станет через пару десятков лет, когда Козимо Медичи надоест вдыхать вонь мясных рядов, расположенных здесь, и он распорядится выгнать отсюда мясников, заменив их лавки ювелирными. Мира остановилась на середине и усмехнулась. Именно на этом месте спустя пять сотен лет будет установлен бронзовый бюст Бенвенутто Челлини, мастера, создавшего одну из самых знаменитых статуй города. Сейчас тут стояла огромная колода, мясники подвозили рубщику туши, и он, ловко орудуя огромным топором, разрубал крупные кости. Увидев Миру, он улыбнулся широким ртом, обнажив испорченные зубы:

– Доброе утро, сеньора! Осторожнее, не то я могу забрызгать ваше прекрасное платье!

Мира продолжила путь. Впереди уже показался знакомый силуэт колокольни Джотто и угол собора Дуомо, она свернула направо, в узкий и темный проулок. Пахло гнилью и жиром, Мира брезгливо прикрыла ладонью нос и ускорила шаг. За углом оказался большой рынок, вокруг торговали битой дичью, рыбой, овощами и мукой, молоком и гусиным салом, вином и сыром, копченым мясом и сеном. Ей пришлось погрузиться в этот крикливый гомон, продвигаться в толпе пришлось медленно, протискиваясь сквозь толпу горожан.

– …показался уж лучше этого уродливого Геркулеса! – выпучив глаза, торговец сеном спорил с соседом, что продавал живых гусей. Мира остановилась и прислушалась, сделав вид, что глазами ищет кого-то в толпе.

– Брось, Пьетро! Всем уже очевидно, что Бенвенутто отлил шедевр, – торговец скорчил гримасу уставшего от споров человека. – Сеньор Козимо побольше нашего понимает в этих делах, и уж если высокородные мужи посчитали статую достойной площади Сеньории, значит, так тому и быть!

– Алессандро, разве ж об этом речь? Ну и дурак же ты! – надулся Пьетро. – Я просто высказываю тебе свое мнение…

– Да кому интересно мнение торговца сеном? – расхохотался Алессандро. – Ты разбираешься в статуях, как я в охоте на носорогов! Ты мне третий день уже продуваешь уши об этом «Персее»! Я по горло сыт твоими идиотскими суждениями о вещах, в которых ты ни черта не смыслишь!

Мира задумалась. Какие три дня? Выходит, статуя уже стоит на площади? Она медленно двинулась дальше, опустив голову и страдая от начинавшей натирать ей ногу туфли. Все эти утренние гонки давали о себе знать. Скоро рынок остался за спиной, она повернула направо и вышла на большую флорентийскую площадь. Здесь она присела на небольшую скамейку и с наслаждением вытащила ногу из туфли. Со своего места она видела всё, что её сейчас интересовало.

Ни фонтана, ни знаменитого памятника Козимо Медичи еще не было и в помине, бледно-красная брусчатка мостовой разбита на ровные прямоугольники серыми линиями булыжника. Площадь окружали невысокие дома под черепичной крышей, они смотрели на Миру черными глазницами окон и распахнутыми ртами арочных входов, вокруг было совсем не многолюдно. К удивлению девушки, лишь пара десятков горожан хаотично спешили по своим делам, не обращая друг на друга ни малейшего внимания. Напротив нее огромным перевернутым топором с башней Арнольфо, походящей на рукоять этого