Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

поищи информацию, а я попытаюсь что-нибудь узнать в Университете. Вечером встретимся и еще раз все обсудим, думаю, какие-то соображения всё равно появятся! – Хейт встал и взял с вешалки светлый пиджак.

– Хорошо. Ты в гостиницу?

– О, нет, – рассмеялся Леваль. – Пока нет дождя, я хотел бы осмотреть собор в крепости Петра и Павла, говорят, там похоронены все русские императоры.

– Правильно говорят, сходи, не пожалеешь.

– Тогда, чао! До вечера! – он вновь кивнул Бажину и улыбнулся Мире.

Они остались одни, и Мира пересела на место Хейта. Она давно допила латте, и теперь смотрела, как Дмитрий уничтожает яичницу, поданную на горячей чугунной сковородке.

– Бесит он меня. Постоянно улыбается, а в глазах улыбки то нет. Что говорит? Помог хоть чем-нибудь? – Бажин хрустнул подсушенным кусочком черного хлеба и отправил в рот блестящий круг яичного желтка.

– Пока ничем. Версия та же, – сыновья Тициана.

– Я вот всё думаю, а зачем вообще всё это? – Он отделил ножом кусочек поджаренной сосиски и остановился. – Зачем все эти ребусы, ключи, загадки? Почему этот Архонт…. Как его?

– Шарль. Шарль Леваль.

– Точно. Почему он не спрятал камень где-нибудь в прошлом и не написал дочери, где? Зачем все эти сложности?

– Я и сама не понимаю. Думаю, он страховался от чего-то.

Сосиска оказалась слишком пряной на вкус, Бажин отодвинул от себя сковородку и вытер салфеткой губы.

– А этот павлин с разноцветными глазами? Чего еще говорит?

– Дим, а кто такой Пуччини? – вдруг спросила Мира.

– Пуччини? Это композитор вроде… Оперы пишет. Или писал, не знаю точно.

– А Феллини? – продолжала она весело допытываться.

– Режиссер итальянский. В чем дело? Ты мне что за тесты устраиваешь? – он деланно нахмурился.

– Я в тебе не сомневалась! – она одобрительно сжала губы и кивнула головой.

***

Хейт вышел из кофейни и поднял голову. Небо было пасмурным, но вдалеке, над заливом, облака разрывались, обнажая яркий кусок голубого неба. Он задержал взгляд на этом лоскуте, мысленно надеясь на лучшее, и заметил, что ветер раздвигает монохромные шторы и полоса лазури наверху медленно увеличивается в размерах. Леваль открыл карту. Выходило, что пешком ему идти около сорока минут. Что ж, прогулка будет очень кстати. Он бодро зашагал в сторону набережной.

«У ног сына моего»… А может, всё-таки у деда был сын? «…победившего городские раздоры»… Нет, конечно, нет. И дата ведь ещё – шестнадцатый век! Какой еще сын? Речь явно не о сыне Шарля Леваля. Остается автор картины. Ни о каких значимых достижениях детей Тициана раньше Хейт ничего не слышал. Оно и понятно, обычно дети великих живут вполне себе обыкновенной жизнью, просто обеспеченной. Пусть Мира поищет, может, и найдет чего…

Зачем вообще эти сложности и загадки? Леваль ломал голову над этим вопросом не первый день. Сорок четвертый, наступают союзники, дед не может покинуть Врата, не может спрятаться в прошлом… Хотя, имея на руках «Деятеля», вполне может. Видимо, его держит что-то… Или кто-то… Мама. Он не может бросить дочь. Хорошо, но зачем он создает эти загадки, почему просто не напишет, где спрятан камень? Очевидно, он опасается, что камень может найти кто-то, кто также имеет возможность перемещаться. Другие Архонты? Скорее всего. Но куда же можно спрятать камень, чтобы, во-первых его никто не обнаружил случайно, во-вторых, могли найти знающие место тайника люди? Если взглянуть на общую канву происходящих событий, то камень спрятан далеко в прошлом, и место тайника каким-то образом защищено от неприятных случайностей. Но каким? Что же ты задумал, дед?

Хейт давно шагал по Университетской набережной, и получал удовольствие от прохладного ветерка с Невы, наконец разогнавшего серые тучи, и улыбался выглянувшему солнцу. Дышалось свежо и радостно, воздух наполнял легкие сам, как будто Хейту и не приходилось делать вдох. Леваль миновал Меншиковский дворец, затем здание Кунсткамеры, повернул налево, к Биржевому мосту. Напротив здания Биржи располагались экскурсионные палатки, туристов зазывали бойкие уличные продавцы, очевидно, обещая показать все красоты этого города за один день. Хейт улыбнулся. Этим Петербург ничем не отличался от европейских столиц и городов, полных исторических достопримечательностей. На секунду его внимание привлек большой рекламный стенд. Что на нем написано, Леваль не понял, но одно было очевидно – стенд приглашал посетить Эрмитаж, потому как в самом центре расположилась «Даная». Правда, не Тициановская, а кисти Рембрандта. Разумеется, он знал, что эта картина является одной из самых известных в музее, что в конце прошлого, двадцатого века, она подверглась нападению какого-то сумасшедшего, облившего полотно кислотой. Так же Хейт знал, что реставрация заняла долгих двенадцать лет, и теперь «Даная» выставлена в голландском зале, но привлекает туристов еще и с рекламных стендов. Выходило, что акт вандализма пошел Эрмитажу на пользу. С определенной точки зрения. Уже шагая по мосту и разглядывая огромный золотой шпиль Петропавловского собора, Леваль вдруг остановился. Ну конечно! Разумеется! Он расхохотался и наспех вытащил из кармана телефон. Мира подняла трубку со второго гудка.

– Алло!

– Это Леваль. Ну, какие новости о Помпонио? – он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Да никаких. Зацепиться не за что, он во Флоренции был священником. Всё. Никаких больше данных.

– Заканчивай поиски, послание имеет в виду совсем не сына Тициана! Речь идет о сыне самой Данаи!

Возникла пауза. Хейт представил, как Мира распутывает клубок за ниточку, которую он дал ей в руки.

– Персей… На нее пролился бог Зевс в виде золотого дождя, и она родила Персея! Дата – двадцать седьмое апреля тысяча пятьсот пятьдесят четвертого года…

– Какой Персей и по сей день самый известный во Флоренции?

– Разумеется, «Персей и Горгона», бронзовая статуя Челлини на лоджии Ланци!

– В точку! – радостно подытожил Хейт. Он слышал, как Мира барабанит пальцами по клавиатуре.

– В этот день статую установили на площади Сеньории…. Но почему «…победившему городские раздоры…»?

– Знаешь, что? Я уже практически дошел до собора, сейчас я осмотрю его и вернусь, всё как раз и расскажу. Там очень интересная флорентийская история! Как раз будет время собраться с мыслями и освежить кое-какие даты, но, обещаю, ты будешь довольна!

– Хорошо, тогда я буду ждать.

– Чао!

Итак, «у ног сына моего, победившего городские раздоры»! Хейт десятки раз видел эту статую. Гордый Персей, в правой руке держащий меч, в левой – отрубленную голову медузы Горгоны. Ногами он попирал её мертвое тело. Формы безупречны, многие художественные критики считают её первой статуей, предназначенной для кругового обзора. В те времена скульптуры и статуи заказывались для помещения в ниши, или на определенную высоту, что лишало мастера необходимости прорабатывать