Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

точкой Венеции. Она неожиданно обрушится в начале двадцатого века до самого основания, но через десять лет будет полностью восстановлена в том же виде. Рядом с кампанилой, у самой кромки воды уже стоят знаменитые колонны – Святого Марка и Святого Теодора. Тот же Наполеон, завоевав Венецию, увезет каменного крылатого льва Святого Марка в Париж, но после его поражения победители вернут этот символ Венеции венецианцам, по дороге неосторожно разбив. Льва будут долго реставрировать, чтобы он вновь занял свое место на этой площади.

– Мрачное место, – вставил Якопо. Он куда-то пропадал, пока Мира разглядывала площадь, и теперь появился совсем неожиданно, держа в руках большую коробку.

– Отчего же? – спросила она.

– Между этими колоннами казнят преступников.

Здания Новой прокурации еще не было, и площадь с двух сторон была открыта, еще не сформировалось пресловутое ощущение камерности, закрытости огромного пространства под открытым небом. Мира усмехнулась. Через множество лет там, где сейчас бродячие артисты кормят голубей, она будет сидеть в тени арки огромного здания из белого мрамора в кафе «Флориан» и пить кофе. Она сдвинула рукав под плащом. «02-46-32 N».

Во внутреннем дворе было немало народу. В самой архитектуре дворца Мира не нашла особых изменений. Точнее, в её времени дворец выглядел так же, без особых изменений. Пожалуй, только в малахитовых чашах фонтанов сейчас плескалась вода, и не было железной ограды от туристов, вечно желающих всё потрогать руками.

– После обеда здесь только знать и ремесленники, – пояснил Тинторетто, то и дело раскланиваясь со знакомыми. – Но зато нет толпы.

Они поднялись по парадной лестнице, и через несколько переходов оказались в зале Большого совета. И вновь Мира замерла от увиденного. Огромный зал, отделанный деревянными инкрустированными панелями, покрытый росписью лучших венецианских художников, его попросту… Не было! Точнее, его ЕЩЁ не было! Был натертый до блеска паркет, собранный из множества драгоценных пород дерева, была богатая шелковая драпировка на стенах, была тяжелая мебель с бархатной обивкой, несколько статуй, слепящих мраморной белизной на фоне темных стен. Еще было несколько небольших картин, размерами, явно не соответствующими размерам зала. Все это исчезнет в огне пожара через несколько лет. И этот молодой художник, стоящий сейчас рядом с ней с нелепой коробкой в руках, распишет стены и потолок этого зала, напишет портреты всех венецианских дожей, а на закате жизни, когда ему исполнится семьдесят, вместе с сыном создаст полотно, которое будет самым большим полотном, когда-либо написанным маслом на холсте! Чудны дела твои, Господи!

В глубине зала, на западной стене, висела тициановская «Даная». Пространство ярко освещалось четырьмя огромными канделябрами, свет выхватывал из полутени большое, дородное тело девушки, лежащей на подушках, в то же время оставляя там фигуру старой служанки, пытающейся поймать в подол золотые струи дождя.

– Старик гениален, это безусловно, – прошептал Якопо. – Посмотри, как он использует свет! Как проработаны переходы…

– Мне показалось, или ты чуть не произнёс «но»? – улыбнулась Мира.

– Но гениальное всегда идет рука об руку со смешным.

– Тааак, – протянула девушка, – всё, что сказано до слова «но», не имеет значения. Давай выкладывай!

Тинторетто пригладил бородку и огляделся.

– Это уже не первая «Даная» написанная мастером.

– И?

– Изначально Тициан писал картину для покоев кардинала Фарнезе. На картине – любимая куртизанка кардинала, некая Анджела. Фарнезе прислал старику ее портрет, и Тициан написал её для услады заказчика. Картина получилась столь откровенной, что повесить её в покоях кардинал не решился, и Тициан предложил переписать полотно. На первой картине вместо старухи – Амур, мастер дописал тучи, золотые струи дождя, и получилась красивая библейская история. Да такая удачная, что теперь всем, включая Филиппа второго, понадобилась такая же. Эта, – он кивнул на картину, – уже третья, и мне почему-то кажется, не последняя.

Мира усмехнулась. Она уже несколько минут разглядывала полотно, раму, стену, на которой висела «Даная», но ничего не находила. Никаких знаков, ключей и зашифрованных сообщений. Нужно было как-то осмотреть пространство за картиной, но как?

За спиной Миры возникло оживление, в зале появился седой старик в чёрном бархатном камзоле и белоснежных чулках, его сопровождала целая свита разряженных в пух и прах людей, часть из которых она видела во дворе. Дамы, скучавшие у огромных окон, тут же потянулись к нему, со всех сторон слышался громкий шёпот:

– Маэстро…

– Тициан!

– Сам Тициан!

Старик с достоинством пересек зал, остановился посередине и учтиво раскланялся во все стороны. Его тут же окружила толпа.

– Придворные льстецы и почитатели мессира Тициана! – Вполголоса сказал Якопо.

Мира видела, как горели его глаза. Тинторетто мечтал быть на месте первого художника Венеции, купающегося в лучах своей немеркнущей славы. Было видно, что сам мастер давно привык к повышенному вниманию публики, он терпеливо отвечал на приветствия, принимал поздравления и уверения в своем величии, никак не выказывая раздражения, но беспристрастный взгляд Миры видел на самом дне его умных глаз усталость. Усталость от порожних разговоров и лести. Наконец, Тициан заметил Тинторетто, и в его глазах проснулся интерес. Он извинился перед окружающими его придворными, и медленно подошел.

– Здравствуй, Якопо! И ты здесь?

– Здравствуйте, сеньор! – Тинторетто учтиво поклонился. – Я не мог пропустить такое великолепное зрелище! Позвольте представить вам мою спутницу, – он жестом указал на Миру, – её зовут Фаустина, она прибыла издалека с одним желанием – осмотреть вашу «Данаю». – Мира поклонилась:

– Рада с вами познакомиться, сеньор Тициан!

Старик отдал короткий поклон. Мира подумала, что он очень похож на постаревшего Мауро, только выглядит чуть стройнее и суше, и плюсом к пышным усам добавлена такая же седая борода.

– И как же вы ее находите? – старик вопросительно поднял брови. Мира не сразу поняла, что он спрашивает про «Данаю».

– Она прекрасна, сеньор! Уверена, она украсит королевскую галерею.

– Ну а что же ты? Наверняка у тебя есть на её счет своё мнение? – он перевел насмешливый взгляд на Тинторетто. – Ты всегда был ершистым, с самых малых лет. И всегда сопротивлялся…

– Мессир, так ведь, опереться можно лишь на то, что сопротивляется! – улыбаясь, парировал Якопо.

– Значит, помнишь…

– Как не помнить, сеньор? Вы выгнали меня через десять дней, но ведь эти дни меня кое-чему научили!

– Ты был слишком хорош, мне нечему было тебя учить!

– Но вы сказали…

– Это чушь. В одиннадцать ты умел то, чего мои ученики не могли в пятнадцать! Я просто испугался, что ты станешь лучше меня. – Тициан говорил тихо, и улыбка медленно сползла с лица Якопо. – И я не ошибся, Якопо. Ищи, будь голодным до работы и никогда не останавливайся! Ты станешь великим, я это вижу. А