Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

– Могу я посмотреть картины, над которыми ты сейчас работаешь? – Мира вопросительно подняла на Тинторетто глаза.

– Нет, сеньора, думаю, это невозможно, потому как перед вами художник, который рисует свои картины быстрее, чем спариваются кролики, – Мауро оживился и поднялся со стула. – Кстати, хочу рассказать вам еще одну историю про этого хитреца, – он указал на Якопо. – В прошлом году братство Сан – Рокко надумало расписать у себя потолок. Конкурс был объявлен, и в нем должны были участвовать несколько мастеров. Наш плут, – он ткнул пальцем в соседа, – еще Веронезе, Сальвиатти и этот, как его…

– Дзуккеро, – напомнил Якопо. Было видно, что ему приятен предстоящий рассказ.

– Точно, Дзуккеро. Терпеть не могу его имени… Словно жука ботинком раздавили. Так вот, все четверо явились в братство и получили заказ на эскизы для росписи. Сроку для эскизов дали четыре дня. Спустя назначенное время все они вновь пришли, чтобы показать свои наброски. А этот проныра, – Мауро подмигнул в сторону, – разместил уже готовую картину на месте, предназначенной для росписи. Разумеется, был большой скандал, все эти уважаемые сеньоры на дыбы встали, мол, так нельзя и это не по правилам! На что он заявил, что так работает и считает это честным. Дескать, эскиз есть эскиз, а готовое полотно есть готовое полотно! Напоследок объявил, что если братство не желает платить, то не беда, картину он им дарит.

– И что же?

– Там по сей день и висит, – хохотал уже сам Тинторетто.

– Так что, сеньора, никаких неоконченных работ он вам показать не может, ибо пишет, как и живет, очень быстро! – Мауро закончил, и устало опустился на стул.

– Нам пора, старик! Спасибо тебе за всё! – Якопо посмотрел на Миру и продолжил: – Пойдем, кое-что все же покажу. Только помогу Мауро с посудой.

Якопо подхватил со стола тарелки и исчез за дверью лавки. Мира осторожно отвернулась и сдвинула рукав. «05-11-01 N». Старик вдруг взял её за полу плаща и зашептал:

– Якопо очень хороший человек. У него большое сердце, дочка! Я вижу, как он на тебя смотрит, гляди не упусти его! – он мягко улыбнулся и тотчас отпустил плащ.

Внутри мастерской было солнечно, свет проникал сюда через большие окна. На вместительных полках аккуратно сложены загрунтованные и просушенные холсты, у стены стояли неподготовленные и необрезанные в рулонах, справа располагалось место для подготовки красок, десятки мешочков, жестяных банок и бутылок с различными маслами. Пахло чем-то резким и незнакомым. В соседнем помещении располагался небольшой класс, здесь стояло множество мольбертов, подставки для кистей, отливающие всеми цветами, которые только можно было представить.

– Обычно здесь бывает много народу, – голос Якопо отвлек её от осмотра окружающего пространства. – У меня четыре ученика и три подмастерья.

– Где же они все?

– Сегодня воскресенье. Пойдем!

Они прошли класс насквозь и оказались в полутемном помещении с одним окном, плотно закрытым ставнями. Тинторетто зажег свечу, и Мира увидела большое полотно, стоящее у стены. Нанесены были лишь эскизные линии, но не узнать её было невозможно. Это было «Введение Марии во храм». Якопо осветил пространство левее, и удивленная Мира увидела макет картины! Он стоял на небольшом столике, из плотной бумаги были вырезаны и храм, и храмовая лестница в трехмерном формате, из воска с большим искусством были вылеплены фигурки. Первосвященник, нищие, молящиеся прихожане, старцы, юродивые, и, наконец, сама Мария – хрупкая девочка, уверенно идущая наверх, в храм!

– Смотри! – прошептал Якопо.

Он менял положение свечи – единственного источника света, и изображение кардинально менялось прямо на глазах замершей Миры. Фигурки, в зависимости от освещения казались то демоническими, с длинными, зловещими тенями, то сочувствующими, со скорбными, молящими лицами, то безразлично строгими, как бы отстраненными от действительности!

– Свет…, – шептал Тинторетто, – свет и тьма решают всё в восприятии! Как поймать нужный угол? Она мучает меня уже неделю! Проклятая картина!

– Не говори так! – Мира забрала у Якопо из рук свечу. От её прикосновения он вздрогнул. – У тебя все получится, я уверена. Ты удивительный человек!

Колокола на звоннице базилики Святого Марка ожили. Якопо поднял глаза к потолку и несколько секунд молча слушал.

– Начинается воскресная месса, а значит, пора идти на площадь. Как раз сейчас самое время увидеть «Данаю», ради которой ты проделала длинный путь. Я хотел сказать тебе…

– Не надо, Якопо. Нам пора.

Тинторетто вздохнул. Скрытая, неведомая сила тянула его к этой девушке, которую он почти не знал. За те часы, что они знакомы, он ни на дюйм не приблизился к пониманию, кто она и откуда, но что-то подсказывало ему, что эта неожиданная утренняя встреча – нечто гораздо большее, чем просто случайность. Якопо не был влюбчив. Годы, летящие за напряжением работы, за поиском новых решений и форм, за бесконечной гонкой и стремлением к признанию, не оставляли в нем сил для устройства личной жизни. Сегодня, впервые за долгое время, он не хотел думать об эскизах, заказах, красках и собственном стиле. Он хотел говорить с ней, слушать её голос и смех, смотреть в её глаза.

– И как же ты это провернул? – Мира вывела его из задумчивости. – Я про роспись потолка, никак не возьму в толк.

Они шли мимо здания городского магистрата, на улице было людно, и её голос едва перекрывал звуки толпы.

– В братстве состоит мой друг, Бруно, – улыбнулся Якопо. – Он заранее сказал мне, что будет конкурс и снял с потолка необходимые размеры. Готовая картина давно дожидалась своего часа у меня в мастерской.

«Инсайдерская информация», мелькнуло в голове Миры. Якопо стал бы в её времени идеальным маркетологом.

– Почему же ты не взял с них денег?

– Чтобы быть уверенным, что потолок украсит именно моя. По уставу братства запрещено отказываться от благотворительных даров.

– Это тоже подсказал Бруно?

Тинторетто кивнул.

– Значит, старик Мауро прав. Ты тот еще прохвост.

– Мауро всегда прав. А мы пришли. – С этими словами он свернул налево и перед Мирой открылся самый знаменитый вид Венеции – Площадь Сен Марко!

Мира не раз бывала здесь, но сегодня площадь предстала перед ней в совершенно другом виде. Она остановилась, поражённая зрелищем. За спиной возвышался собор Святого Марка, уносясь куполами в небо, её старый знакомый в своей молодости выглядел все так же великолепно! Огромное здание Старой прокурации стояло на своем месте, по правую руку. Пятьдесят арочных сводов первого этажа уходили далеко, и задавали длину всей площади. Через триста лет Наполеон назовет её «гостиной Европы». Кампанила[55]собора стояла на своем месте, возвышаясь над площадью и являясь самой высокой