Архонт северных врат - Макс Александрович Гаврилов

доставляли удовольствие его рассказы о детстве, о Венеции, о художниках, имен которых она никогда не слышала. Наконец, они остановились у одного из домов, где улицы разделял узкий, всего около трех метров, канал. Тут же был перекинут мостик на противоположную часть, и как только они остановились, с той стороны канала послышался голос:

– Якопо! Доброе утро!

– Привет, Мауро! – махнул рукой художник и улыбнулся во всю ширину рта.

– Ты опять ни свет, ни заря на ногах? – улыбнулся старик. – У меня уже готов завтрак, идёмте скорее! Свежий хлеб и лучший сыр в городе, ты же знаешь! И бери с собой эту красавицу!

– Это мой сосед, его зовут Мауро, он – торговец сыром, – улыбнулся Якопо, обращаясь к Мире. – Отказываться бесполезно, уж я – то знаю это наверняка!

– Ну что ты там раздумываешь, ради святого Роха?! – Мауро смешно топорщил пышные, седые усы. – Всё уже на столе! Как зовут твою женщину, негодник? Она худа, как скрипка Антонио! Её нужно срочно накормить! Сеньора, скорее идемте за стол!

Мира рассмеялась своим переливчатым смехом.

– Фаустина, ты иди, садись за стол, мне нужна всего минута, я лишь переоденусь. Этот старый клещ не отстанет, – Якопо тоже засмеялся.

Мира бросила взгляд на дом, к которому они пришли. «Художественная мастерская» – гласила вывеска. Мауро уже стоял на середине мостика:

– Идемте, сеньора, пока Якопо отмывает от красок свои руки, мы уже успеем съесть самое вкусное! – он взял её под руку и перевел на другую сторону канала. Здесь, действительно, уже стоял накрытый столик с четырьмя плетеными стульями. Терраса была небольшой, но уютной. Две огромные напольные вазы с шапками белых и алых цветов, увитая зеленью решетка балкона как бы обрамляли большую витрину лавки, на которой громоздились сырные головы. Мауро усадил ее за столик и услужливо пододвинул тарелку с сыром. – Лучший венецианский сыр! Попробуйте, сеньора! – Глаза старика были небесного цвета, лицо смуглым и морщинистым, с толстыми, мясистыми губами под пышной шапкой белоснежных усов. Он выглядел, как веселый молочник из рекламы, и Миру этот факт изрядно развеселил.

– Он великолепен! – улыбнулась она, попробовав кусочек, к видимому удовольствию Мауро. Затем перевела взгляд на мастерскую, в дверях которой скрылся Якопо. Высоко на фронтоне, там, где начинались перекрытия второго этажа, она увидела еще одну вывеску: «Рисунок Микеланджело, цвет Тициана». – Боже мой! Вот дура! – прошептала Мира. – Тинторетто…. Якопо Тинторетто! «Маленький красильщик»…

Старик разобрал только последние слова и добродушно улыбнулся.

– Да, его давно так все здесь зовут.

– Так это его мастерская?!

– Уже пятнадцать лет. Якопо был двадцать один, когда он её снял. Теперь она давно уже выкуплена. Он и живет там, на втором этаже, – он кивнул на закрытые ставнями окна.

– Громкая вывеска, – Мира продолжала смотреть на выведенные темно-синей краской слова.

Мауро опять расхохотался. Казалось, этот человек не бывает серьезным.

– Этому паршивцу был всего двадцать один, когда он залез на лестницу и написал это. Весь квартал тогда смеялся над ним. Сначала. Теперь он уже художник, которого знает весь город. Многие считают, что это его «творческие учителя»!

– А разве это не так?

– Он скорее даст отрубить себе руки, чем признает, что так, – Мауро не переставал улыбаться и одобрительно покачивать головой. – Но я то помню то время… Он был никому не известным художником в городе, в котором художником считает себя каждый подмастерье. Ему нужна была провокация! Что-то кричащее о его таланте!

«Наружная реклама и позиционирование» – с усмешкой подумала Мира.

– Думал он не долго, надо признать, – продолжал старик. – Согласитесь, приятно получить картину, написанную одновременно Микеланджело и Тицианом, и заплатить за нее в разы меньше?

– А он брал так недорого?

– А какой у него был выход? Он был никем. Многие и сейчас думают, что Якопо работает бескорыстно, к примеру, он взял с церкви Мадонна – дель – Орто за свои полотна лишь деньги, необходимые для покупки красок. Сумасшедший. Так думали все, признаюсь, и я тоже, но о нем заговорили! Этот сукин сын не взял денег, но получил в разы больше! – добродушно посмеивался Мауро.

«Демпинг и развитие личного бренда», – Мира продолжала иронично подыскивать аналогии, с аппетитом прожевывая свежий хлеб, обмакнув его в подсоленное оливковое масло.

– Он только что мне показывал свои работы в скуоле…

– Перевернутого вверх тормашками Святого Марка?! – хохотал старик. – С ней вышла комедия, достойная римского театра! Хотите ещё сыра?

– Нет, благодарю.

– Когда он закончил эту картину, разыгрался нешуточный скандал! Торговцы скуолы требовали переписать её на три четверти, называли его еретиком и мошенником… Якопо отнес картину в мастерскую и упорно не хотел ничего менять. Весь город стоял на ушах! Такого столпотворения в нашем квартале я никогда не видел. Люди приходили, чтобы посмеяться. Так устроен человек, он наслаждается чужими неудачами с большим удовольствием… Любой другой художник закрыл бы мастерскую и не выходил из дому, но не наш Якопо! Он, казалось, что-то задумал. Люди, приходившие посмеяться и поиздеваться, видели впечатляющее полотно, выполненное с невероятным мастерством! Слухи ползут по Венеции и угадайте, кого они приводят сюда?

– Я не знаю… Дожа[54]?

– Кхе! Ну вы уж совсем высоко взяли, сеньора! Сюда притащился сам Тициан! Пришел как-то поздно вечером, под покровом темноты…

– Не хотел, чтобы его узнали?

– Уж не знаю, да только после его прихода картину забрали, и повесили там, где она висит до сих пор.

Дверь мастерской открылась, и на пороге появился Якопо. На нем была белоснежная сорочка с кружевным воротником, бордовый атласный жилет и черные панталоны. Ноги, обтянутые чулками, украшали бархатные туфли с большой серебряной пряжкой. Тинторетто держал в руках берет с тонким павлиньим пером и запечатанную бутылку зеленого стекла.

– Думаю, все бредни этого старика мы должны запить лимончелло! – он легко пересек мостик, разделяющий мастерскую с террасой. – Фаустина, не верь ни единому его слову! Уверен, что ты не услышала от него и капли правды! – Якопо поставил бутылку на стол и ловко её откупорил.

– Он лишь сказал, что это мастерская лучшего художника во всей Венеции.

– Мааууроо! Давно ли ты научился говорить правду?!

Они дружно рассмеялись и подняли небольшие серебряные стаканчики.

– Чин-чин!

– Чин-чин

– Чин-чин!

Лимонный ликер приятно пробежал по телу, обволакивая голову весёлой легкостью. День давно перевалил за половину, а они всё сидели, говорили о картинах, цветах, набирающих силу стилях и отживающих свой век направлениях, Мауро давно захмелел, и по большей части слушал рассказы Якопо, глядя на него полным нежности взглядом. Он изредка вставлял многозначительные «это точно» и «само собой», чем вызывал у молодых собеседников