Битва за Москву - Михаил Дорин

— Вон он! На тебя идёт, 23-й! — громко кричал Слава.

— Вниз! Вниз! — повторил я, наблюдая, как показались два знакомых силуэта ЛаГГа, быстро снижающихся по спирали.

А следом и пара «худых» начала выныривать из облаков. Как они там эти дырки находят⁈

— 37-й, максимал, — подсказал я, выполняя пологий набор высоты.

Стрелка высотомера медленно поползла вправо. Я уже был на отметке 800 метров. Сквозь плексиглас фонаря вижу, как немецкие истребители стремительно разгоняются, оставляя за собой тонкие сизые дымки от двигателей. Артемьев уже ушёл в сторону, а Булкин отвернул в другую.

В этот момент пара мессеров начинает выходить из пикирования, но слишком высоко и далеко от меня и Пупкина. Задирать нос нет смысла.

— Уходят, — произнёс я в эфир.

— 23-й, понял. Собираемся, 91-й, — скомандовал Артемьев Булкину.

Под облаками видно, что у Юнкерсов строй реально сломался. Уцелевшие бомбардировщики один за другим срывались в пологое пикирование и уходили в сторону линии фронта.

Вокруг станции Льгова в полях и лесопосадках начали подниматься столпы земли и дыма. Немцы избавлялись от бомб, чтобы облегчить машины. Сама станция была почти не повреждена.

Первая бомба угодила рядом со зданием станции, оставив после себя воронку. Но всё скопление составов и пара бронепоездов были целы.

Мы выполнили с Василием проход над станцией покачивая с крыла на крыло.

— 88-й, по нам не стреляют уже, — произнёс в эфир Вася.

— Лучше поздно, чем никогда, — ответил я, выполняя вираж над железнодорожной станцией.

С нашей высоты полёта было видно, как между составами быстро перемещались люди. Паровозы выпускали густой пар, который смешивался с чёрным дымом от сгоревших в полях немецких самолётов. Вокруг станции виднелись земляные воронки от сброшенных Юнкерсами бомб.

Сделав ещё один вираж, я дал команду идти на посадку.

Очертания лётного поля стали видны буквально через минуту. С высоты осенний полевой аэродром выглядел как широкое грунтовое поле с пожелтевшей травой, окаймлённое лесом. По краям полосы угадывались земляные валы капониров, тщательно затянутые маскировочными сетями и присыпанные ветками.

Мы прошли над аэродромом, чтобы вновь показать, что мы свои. Внизу уже был выложен из белых полотнищ посадочный знак Т, указывающий направление захода на посадку, но запрос дежурного по старту Льгова я ещё не делал.

— Пасека, 88-й подхожу к вам четырьмя единицами.

— 88-й, я Пасека. Посадку разрешил, — услышал я голос дежурного по стартам сквозь треск в наушниках.

Я первым начал выполнять заход на посадку, чтобы сразу оценить состояние полосы. Снизился, подошёл к грунтовой полосе, выровнялся и сел.

Колёса с характерным шорохом коснулись влажной осенней земли, а самолёт жёстко затрясло на кочках грунтовки.

— Нормально. 37-й, продолжай заход, — произнёс я, подсказывая Пупкину, что садиться можно.

Через несколько секунд я срулил с полосы и меня уже встречал рядом с деревьями механик в комбинезоне и застёгнутой телогрейке. На голове у него был… танковый шлем. Интересный, но практичный головной убор.

Я подрулил к укрытию и остановился. Возле стоянок земля была изрыта тяжёлыми протекторами, а кое-где виднелись воронки от взрывов.

Видно, что аэродром бомбили совсем недавно. Может за пару часов до налёта на железнодорожную станцию. Это и объясняет, почему нам не ответили с самого начала. Да и палили со всех стволов зенитки на железнодорожной станции.

Между капонирами стоял один бензозаправщик БЗ-38, а с ним рядом «полуторка». Даже мне было видно, что в кузове у легендарного грузовика был закреплён пожарный инвентарь. Это были железные бочки с водой, ящик с песком, лопаты, багры, топор и несколько массивных огнетушителей. В общем, вот такой вот «пожарный» автомобиль.

Остановившись, я выключил двигатель и после остановки винта открыл фонарь, сдвинув назад его подвижную часть. В лицо сразу подул холодный сентябрьский ветер, пахнущий прелой листвой, сыростью и авиационным бензином. Мгновенно из кабины выветрилась вся гарь и запах масла.

— Фух, — выдохнул я, снимая с головы шлемофон.

Адреналин уже отпустил. Хоть сам бой и вышел не больше двух минут, спина под гимнастёркой всё равно вспотела, а волосы под шлемофоном взмокли.

В это время полосы коснулся и Пупкин. Для человека, который восстанавливает навыки пилотирования, совсем неплохо у него вышел первый боевой вылет.

Пока Вася заруливал, к моему самолёту уже подошёл крупного телосложения механик. Он был в комбинезоне с масляными пятнами и расстёгнутой телогрейке. На голове у него потёртая пилотка.

Лицо я его сразу не разглядел. Но когда он поднялся к кабине, я не смог сдержать радостной улыбки.

— Здорово… ух-ты ж, кто к нам прилетел! — воскликнул механик и сразу начал меня обнимать прямо в кабине.

А я был и не против. Всё же, не думал, что ещё раз встречусь с Акимовичем. Мой бывший механик выглядел несколько уставшим, лицо было небритым, а седины стало больше.

— Акимыч, рад тебя видеть! И как ты тут оказался, а мы все там? — улыбнулся я и показал в сторону Тулы.

— Долгая история. Погутарим ещё. Давай-ка, лучше вылезай и отдыхай. Ты опять дюже приключений нашёл, — сказал мне Степан Акимович, и я начал вылезать из кабины.

Старшина Донских рассказал, что после переформирования полка весь техсостав раскидали по полкам. Вот и его, и остальных техников во Льгове позже ввели в штат 126-го полка, но так они в самом штабе части ни разу и не были.

— А раз тут наши борта, так мы трошки и задержались. Дали приказ ждать, вот и ждали. Эх, Андрюшка, ты сам как? — спросил Акимович, приобняв меня за плечи.

Я быстро рассказал, где лечился и как попал в Клоково. В это время ко мне подошёл Пупкин с докладом, что полёт он выполнил.

— Хорошо, Вась. Сейчас перекур, а потом будем смотреть по задачам. Пока отдыхай. Разбор остальным передай, что попозже будет, — ответил я.

Погода сейчас улучшилась, так что лететь на разведку, как мы планировали, пока нет смысла. Так что есть время пока на обустройство.

Акимович остался на стоянке, чтобы подготовить самолёт к вылету. Меня же проводил в штабную землянку батальона аэродромного обслуживания молодой красноармеец. Спустившись в «подземелье», я встретил там сонного капитана. Только вот петлицы на гимнастёрке у него были тёмно-зелёные с красным кантом. Наверняка у него какое-то необычное звание.

— Старший лейтенант Михайлов, командир эскадрильи 126-го истребительного полка,