Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин

Заря вид блюла равнодушный, разок даже ручкой рот прикрыла, словно зевая.

Не нравился ей Говен, ой не нравился. И сам он, и то, что не было в нем к ней, княгине, уважения. Хотелось сказать брату, чтобы угостил боярина плетью. Да по глазам полоснул, чтоб не пялился на нее так нагло.

Боярин разошелся. Вещал, взмахивал руками. Явно не для Зари старался, а как раз для люда плесковского.

Сосутяжник его погрустнел совсем, глаз не поднимал, глядел в землю.

А вот дедушка с гуслями слушал внимательно.

Странный он. Не похож на смерда. Держится иначе. Воин? Возможно. Бывали среди гусляров да сказочников и бывшие вои. Старые да калечные, что и век воинский пережили и добра скопить не сумели. Или погибло все.

Заре наскучило слушать. Она повернула голову, жестом попросила Борича наклониться:

— Рог с тобой? — спросила княгиня. — Дунь-ка!

— Знак какой? — уточнил варяг.

— А никакой. Главное — погромче.

Борич ухмыльнулся.

И дунул.

Славно вышло. Кое-кто из толпы аж присел. А боярин, напротив, подпрыгнул слегка. И умолк.

Все умолкли.

— Ты зачем меня позвал, смерд? — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Слушать, как ты народ мутишь? Забыл, что не на вече пришел, а на суд княжий? Мне говори!

— Так я тебе и говорю. Кому ж еще?

Растерялся боярин.

Но вышло хорошо.

— Тебе? — повторила Заря. И подпустив в голос ярости: — Тебе⁈ Ты с кем говоришь, боярин? С бабой своей сущеглупой? Забыл, кто я⁈

Ну скажи еще что-нибудь. Вякни. И тогда Заря с огромным удовольствием сделает то, что хочется.

Не вякнул. Спохватился. Или почуял, что все его прихвостни против варягов — ничто.

Поклонился, на сей раз в пояс. Проговорил почтительно:

— Моя вина, госпожа наша Заря Труворовна. Дозволишь ли речь вести об обиде моей?

Вот. Совсем другое дело.

— Дозволяю, — милостиво кивнула Заря. — Веди.

— Благодарю, милостивая княгиня! Вот этот человек, Клест, — Жест в сторону грустного мужичка. — Взял у меня зимой двадцать мер зерна, обещавшись с весенего урожая вернуть сорок. А три седьмицы тому взял еще двадцать мер, обещавшись вернуть и за них сорок, но уже по осени. И не вернул. В том у меня жеребьи есть… — Говен поднял палочки с насечками, что были в ходу у смердов. — И видоки тому ряду тоже!

Собравшиеся вокруг боярина разом заорали.

— Дунь-ка еще разок! — крикнула Заря Боричу.

Варяг дунул. Видаки умолкли.

— Напомню, кто забыл, — с ленцой в голосе проговорила Заря. — Тут не вече. Тут княжий суд. Орать можно… — Люди вокруг боярина оживились, — но за плату. А плата — три удара кнутом. Однако можно откупиться. Двадцатая доля гривны серебром. И вот еще: я добрая, потому когда бить станут, орать разрешаю. За то платы не будет.

Собравшаяся толпа загудела. Повеселила их княгиня. Но гул был негромкий. В словах княгини более никто не сомневался: видно, что строга. Но кнута не хотелось никому.

— Хочешь от него чего? — спросила Заря у Говена.

— Свое получить, — с достоинством сообщил боярин. — Сорок мер ныне и сорок по осени. А нет, так огнище Клеста мне передать, а его самого с домочадцами в заложные холопы, покуда долг не вернет! Вот жеребьи мои!

Один из боярских прихвостней передал две долговые палочки Влиску, тот — Боричу, а Борич — Заре.

Все верно. По двадцать засечек. Около каждой — отдельный значок. Мера.

— Услышала тебя, Говен, — сказала Заря. — Теперь ты, Клест, да? Заимодавца твоего я теперь, — она подчеркнула тоном это слова, — знаю, а тебя нет. Расскажи, кто ты есть?

— Огнищанин я, госпожа, — проговорил смерд, не поднимая глаз.

— Огнищане разные бывают, — заметила Заря. — У иных чади до полусотни. У тебя сколько?

— Нет у меня холопов. Один я. Брат был, огнище вместе выжигали, да помер. Семья его — моя теперь.

— Подтверждаешь ли, что брал зерно у Говена?

— Подтверждаю, госпожа княгиня. Брал. Вот жеребьи мои. Дважды по двадцать мер. И что вдвое вернуть обещался, тоже подтверждаю. Только не ныне же! — воскликнул смерд, в первый раз посмотрев на Зарю. — С урожая! Так же уговорено! Откель я ныне-то возьму? Обратно, что засеял, выкопаю?

Заря поглядела на Говена: что скажет?

— Двадцать мер — до осени давал, верно, — подтвердил боярин. — А про первые двадцать уговор был — до весны. И тому есть свидетели. А что рожь у тебя не уродилась, что мне за дело?

Люди Говена загудели. Но на этот раз тихонько. Никому плетей не хотелось.

— Совсем не уродилась? — уточнила Заря.

— Все как есть померзло, — вздохнул огнищанин. — И двух мер не набралось. Оттого и снова брать пришлось. Чтоб распахать да засеять.

— И много ли ржи посеял?

— Тридцать две меры, госпожа. Те двадцать, и что с зимы осталось. Рыбка нынче хорошо бралась, на ней выжили.

— А с осеннего урожая долг отдать сможешь? — спросила Заря.

— Осенью смогу. Огнище у меня новое, тот год с братом расчистили. Сам-семь возьму, а то и поболе.

— Ишь, разохотился! — вмешался боярин. — Долг на тебе. Пока не отдашь, все твое — мое!

Зря он влез. За недавнее вежество Заря его почти простила. И вот опять.

— Тебе, Говен, вижу мой суд и не нужен, — спокойно проговорила Заря. — Уже сам должника своего осудил и откуп назначил. Может я пойду тогда? — Заря упруго поднялась с места. — А за князя теперь ты у нас будешь?

Заря ждала, что боярин опять сдаст назад и повинится, но он, похоже, обманулся ее мягким тоном и уступать не стал.

— Так по Правде, княгиня! — твердо заявил он. — Что по нашей, что по вашей. Брал в долг — верни. Не можешь — отработай. На том стоим, тем град наш Плесков держится! И муж твой граду нашему клялся, что против обычаев не пойдет! А коли пойдет — то не быть тому ряду!

И подбоченился.

Заря сдержалась, хоть и не просто это было.

Как бы поступил сейчас муж, будь он на ее месте? Наказать боярина? Но за что? В договоре, который заключил Ульф с Плесковым и