Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

* * *

Мне выделили в наркомате обороны кабинет и секретаря. И назначили «Уполномоченным по вопросам реорганизации оборонной промышленности», по крайней мере, так значилось в выданном мне удостоверении, подписанном самим Сталиным.

Вождь прекрасно понимал, что только его росчерк открывает в нашей стране любые двери. Понятно, что это накладывало на меня колоссальную ответственность. Едва ли не большую, нежели командование ходом боев на Халхин-Голе.

Я занимался пока что подготовкой к совещанию, суммируя и анализируя поступающие отовсюду данные. Они напоминали донесения разведки — порой четкие, а порой словно нарочно запутанные.

Приходилось гонять для уточнения сведений секретаря, молодого лейтенанта по фамилии Иконников. Он оказался расторопным малым, хотя я предпочел бы Воротникова, с которым пришлось расстаться. Он вернулся в Монголию. В свою танковую часть.

Раздался телефонный звонок. Я снял трубку.

— Товарищ комкор! — раздался голос секретаря. — Срочная шифровка из Генерального штаба!

— Принеси.

Я отложил вечное перо, которым правил черновик доклада о необходимости формирования механизированных корпусов. Открылась дверь, вошел Иконников. По лицу лейтенанта можно было подумать, что случилось что-то из ряда вон. Хотя он не мог знать содержания шифровки.

Я взял у него конверт, вскрыл.

«15 октября 1939 года в 16:00 по московскому времени в г. Москве подписано соглашение между СССР, МНР и Японией о прекращении всех военных действий в районе реки Халхин-Гол с 13:00 16 октября. Командующему фронтовой группой Штерну Г. М, тем не менее, предписано привести войска в состояние повышенной боеготовности, с целью не допущения провокаций. Начальник Генштаба Шапошников.»

Я перечитал текст еще раз. Простое, сухое, казенное сообщение. Война окончена. Три месяца адского напряжения, тысячи жизней, черт знает, сколько убитых нервов — и все это уместилось в пять строчек сухого текста.

Не знаю, что у меня творилось с лицом в этот момент, но секретарь все еще стоял навытяжку, по-моему, даже не дыша. Понятно, он не мог знать содержимого пакета, но понимал, что такого человека как я, Генштаб по пустякам дергать не станет.

— Вы свободны, Иконников, — проворчал я.

Он щелкнул каблуками и вышел. Я подошел к окну. Внизу, на улице, текла обычная жизнь. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что где-то далеко на востоке только что завершилась маленькая, но жестокая репетиция большой войны.

Полный разгром милитаристской Японии. Такие или подобные заголовки появятся уже завтра во всех газетах. Жаль, что никто не напишет, какой ценой дался этот разгром. Хотя, почему — жалко. Статистика потерь вещь опасная.

Одних она может испугать, лишив воли к сопротивлению в грядущей войне. Других — настроить против власти. Предатели и паникеры тоже не на пустом месте появляются. Не надо давать им повода чувствовать себя правыми.

Для меня сейчас главное, чтобы те, кто принимает решения, усвоили урок войны на Халхин-Голе, который доказывал мою правоту. Расстались с иллюзиями Гражданской войны, когда исход боя мог решить лихой кавалерийский натиск.

Теперь у меня был железный аргумент в предстоящих спорах с Ворошиловым и Буденным. Сейчас я мог требовать ресурсы, изменения, реформы, приводя данные анализа боевых действий и цифры понесенных потерь.

Я снова взял перо. Теперь каждый абзац доклада звучал иначе. Не как предположение теоретика, а как требование практика, знающего цену ошибки и цену победы. «На основании опыта боевых действий на реке Халхин-Гол считаю необходимым…»

Снова звонок. Взял трубку.

— Георгий Константинович, поздравляю! — послышался в трубке голос с мягким кавказским акцентом. — Япошки выкинули белый флаг…

— Спасибо, Лаврентий Павлович, это наша общая победа.

— Вот и подъезжай ко мне вечерком. Отметим, а заодно поговорим.

* * *

Комната отдыха, расположенная за кабинетом наркома внутренних дел, была погружена в полумрак, лишь настольная лампа отбрасывала резкий свет на полированную столешницу, за которой сидел хозяин. Сизые пласты дыма от дорогого табака висели в воздухе.

— Нет-нет, не скромничай, Георгий Константинович, — сказал Берия, улыбаясь своей знаменитой, обезоруживающей и пугающей улыбкой. — Разгром японцев… Подписание перемирия… В Древнем Риме ты бы въехал на колеснице, перед которой гнали бы пленных. Теперь никто не усомнится в твоей правоте, даже Штерн.

Он отпил из хрустального бокала, делая паузу, чтобы дать мне оценить подтекст.

— Авторитет на фронте — одно, — ответил я, тоже отпивая глоток «Киндзмараули». — А здесь, в тылу, я, порой, чувствую себя как на минном поле. Два покушения в поездах, молодчик с пистолетом в квартире Виноградова… Не слишком ли густо?..

Мой вопрос был с намеком. Берия поставил бокал, отщипнул ягодину от виноградной грозди.

— Густо, говоришь? — переспросил он с усмешкой. — Нет, Георгий Константинович. Не слишком. Государство — организм. И как всякий организм нуждается в гигиене. А мы, выявляя вредные для его здоровья элементы, очищаем его от них.

— И меня использовали, как приманку для таких элементов?

Нарком развел руками.

— Этот Сафронов тот еще тип был… — снова заговорил он. — Его отец, поручик царской армии, был ликвидирован органами ЧК в двадцать втором году. А сынок оказался падок на сантименты и слаб нервами. Им воспользовались.

— И кто им воспользовался? — спросил я прямо. — Кто стоит за «РОВС» здесь, в Москве?

Берия внимательно посмотрел на меня, будто оценивая, сколько правды я могу вынести.

— Ты задаешь очень опасные вопросы, Георгий Константинович. Предположим, я скажу, что некие… высокопоставленные товарищи… недовольны твоей стремительной карьерой и твоими идеями. Они видят в тебе угрозу своему положению. И, видимо, решили использовать старые, проверенные каналы, чтобы устранить угрозу. — Он усмехнулся. — Однако теперь эти каналы… пересыхают.

Я понял. Нарком внутренних дел не просто защищал меня. Он использовал покушения как предлог для зачистки своих политических оппонентов в армии и госаппарате. Я был для него одновременно и мишенью, и орудием.

— Значит, эта «охота» на меня закончена? — спросил я.

— На тебя? — Берия снова улыбнулся, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Дорогой Георгий Константинович… Это была не охота на тебя. Это была… разминка. Пристрелка. Настоящая охота только начинается. И на ней… — он наклонился вперед, и его шепот был отчетливо слышен в тишине комнаты, — … тебе предстоит стать не дичью, а охотником. У нас с тобою общий враг. Куда более опасный, чем японские самураи или белогвардейское старичье. И имя этого врага…

Нарком откинулся на спинку кресла, его лицо снова скрылось в тени, и только огонек папиросы ярко светил в полумраке.

— … ты узнаешь