Корни Империи - Илья Коралин

сегодня, по всей видимости, не установим. Остаётся вопрос проще и неприятнее: можно ли после ремонта вернуть опытные плавки в те же помещения?

Дерябин ответил не сразу. За последние дни он наверняка задавал себе этот вопрос десятки раз, однако сейчас речь шла уже не о выбитых рамах, почерневшей кладке и новой печи. Директор провёл пальцами по краю плана, задержался на обозначении лаборатории и только затем поднял голову.

— Помещения восстановить можно, ваше превосходительство. Стены поправят, перекрытия заменят, печь сложат. Корпус для того и существует, чтобы после пожара не оставаться развалинами.

Он посмотрел на Бекетова.

— Но опытные плавки я туда больше не пущу.

Александр Павлович едва заметно напрягся.

— Андрей Фёдорович…

— Я сказал о плавках, а не о вас, — перебил Дерябин без резкости. — Причина нижнего огня не установлена, и приписывать её вам я не стану. Но над этой лабораторией живут и учатся воспитанники. Мне довольно одного неизвестного очага внизу и второго наверху, чтобы больше не держать опытную печь под жилыми этажами.

Гурин повернулся к Кавелину.

— Пётр Алексеевич?

— С прекращением опытных плавок в помещениях Горного корпуса согласен.

Бекетов повернул голову. Кавелин продолжения не дал: любая лишняя фраза сейчас попадала бы либо в протокол, либо в чужую память.

— Следовательно, здесь согласие имеется. Опытную лабораторию в Корпусе закрываем, — произнёс Гурин.

— Опытные плавки в помещениях Корпуса, — поправил Кавелин.

Егор Дмитриевич посмотрел на Петра Алексеевича.

— Вы сегодня особенно бережёте формулировки.

— Сегодня они дороже обычного.

Гурин едва заметно усмехнулся.

— Хорошо. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекратить.

Обручев записал формулировку дословно. Дерябин нахмурился.

— А сами работы?

Кавелин открыл папку и передал Гурину два листа.

— По самим работам имеется заключение артиллерийского ведомства.

Егор Дмитриевич прочёл первую страницу, перевернул вторую и задержался на последних строках.

— Полковник Ракитин считает результат заслуживающим продолжения. Одного образца для вывода о способе получения недостаточно; требуются повторные плавки.

Бекетов медленно выдохнул. Гурин положил заключение поверх плана.

— Следовательно, оснований прекращать работу пока нет. Продолжать её в Корпусе — тоже.

Дальше дело пошло быстрее. В протоколе причины обоих возгораний остались неустановленными, верхний очаг признали отдельным от нижнего. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекращались; уцелевшие материалы, приборы и бумаги переходили в распоряжение департамента. О дальнейшем месте опытов протокол не говорил.

Обручев переписал чистовой текст, дал прочесть Гурину, затем Дерябину. По столу пошли подписи. Пожарный офицер расписался последним и отодвинул бумагу с заметным облегчением человека, которому наконец позволили вернуться из области предположений к вещам, имеющим стены, балки и измеримую толщину.

Бекетов своей подписи не ставил. Его объяснение приобщили отдельно. Когда Гурин приложил печать, сургуч коротко хрустнул под металлом.

Так лаборатория Бекетова закончилась официально: несколькими строками, подписями и круглым оттиском, которому было совершенно безразлично, сколько ночей Александр Павлович провёл возле своей печи.

Расходиться начали уже в сумерках. Свечи догорели почти на треть, окна превратились в тёмные зеркала, и в них отражались люди, застёгивавшие сюртуки и собиравшие бумаги.

Кавелин вышел в коридор одним из последних. Фёдор ждал внизу с шинелью, но до лестницы Пётр Алексеевич дойти не успел. Бекетов нагнал его у окна.

Несколько шагов они прошли рядом молча. От лестничной клетки тянуло холодом; где-то внизу сторож возился с дверным засовом, железо глухо ударяло о железо.

— «Согласен», — произнёс Бекетов.

— Согласен.

— Вы выбивали мне уголь, руду, деньги и право занимать половину Корпуса дымом. Сегодня вас хватило на одно слово. Пётр Алексеевич!

— Здесь я больше ничего вам не скажу, — произнёс он. — Кроме одного. Когда будете разбирать уцелевшие бумаги, печные чертежи отложите отдельно. Все размеры. Особенно колосники, под, сечение вытяжного хода и расстояние до свода.

— Зачем?

— Потому что следующую печь придётся складывать заново.

— Следующую?

— Вы же сами только что объяснили комиссии, что хотите найти свою ошибку прежде, чем новая печь повторит её вместе с вами. Я решил предоставить вам такую возможность.

— Где?

— За остальным — после моего разговора с Егором Дмитриевичем. А вы пока соберите чертежи.

Бекетов нахмурился.

— Это опять ответ чиновника.

— Зато теперь чиновник отвечает вам, что работа продолжается. Завтра вы опять начнёте что-нибудь плавить без разрешения, и вся сегодняшняя комиссия окажется напрасной.

Бекетов засмеялся.

— Вот теперь я вас узнаю!

— Печные чертежи, Александр Павлович. Сегодня.

— Особенно колосники, — отозвался Бекетов и пошёл к лестнице.

Кавелин дождался, пока его шаги стихнут внизу, и повернул обратно, к кабинету Гурина.

* * *

Гурин принял его после присутствия, когда департамент уже опустел. В длинных коридорах остались сторожа; изредка доносились шаги, пахло свечным нагаром, бумагой и остывающими печами.

Егор Дмитриевич ещё сидел за столом. Сбоку лежал уже скреплённый печатью протокол комиссии, рядом выросла небольшая стопка бумаг, принесённых за время заседания. Когда вошёл Кавелин, Гурин закончил подпись на очередном листе, отложил перо и кивнул на кресло.

— Ну, Пётр Алексеевич? Вы с таким лицом обычно приходите либо за деньгами, либо за полномочиями. Иногда, для разнообразия, за тем и другим сразу.

Кавелин сел.

— Теперь работу можно переносить на Урал.

— Нет, Пётр Алексеевич. — Гурин придвинул к себе чистый лист. — Комиссия разрешила вам больше не плавить в Горном корпусе. Это запрет, а не основание для путешествия через половину империи.

Кавелин усмехнулся.

— Я знал, что вы обрадуетесь.

— Я неделю разбираю последствия вашего пожара. Радость у меня теперь принимает довольно своеобразные формы. Продолжайте.

— Заключение Ракитина у вас. Ему нужна серия повторных плавок.

— Я его читал. Теперь объясните Урал.

— В январе по вашему распоряжению горным начальствам уже ушли запросы о тяжёлых промывочных остатках.

Егор Дмитриевич посмотрел на Кавелина, отрываясь от документов.

— Хотите посадить новую работу на старую бумагу?

— Не на бумагу. На уже начатое дело. Исследование руд и промывочных остатков уже идёт по линии департамента. Заводские плавки тем более не требуют изобретать для них новое основание. Испытание металла для артиллерийских нужд — тоже. Комиссия сегодня запретила нам одно помещение, Егор Дмитриевич. Я предлагаю не распространять этот запрет на всю Россию.

Гурин чуть поморщился.

— Последнюю фразу в представление не вставляйте. Всё остальное уже ближе.

Он написал первую строку.

— Хорошо. Люди?

— Бекетов и Левшина.

— Александр Павлович знает печь и плавку. Анна Сергеевна знает его записи лучше любого постороннего и умеет сохранять порядок там, где сам Бекетов через три дня начинает считать порядок личным оскорблением. Этого достаточно для опыта. Для завода — нет.

— Управлять заводом они и не будут. Начальство остаётся заводским. От него рабочие, топливо, печи, снабжение и безопасность. Бекетов отвечает только за опытную работу, Анна Сергеевна — за журнал.