Помещица - Алёна Цветкова

Я улыбнулась:

— И я вас не обижу. Будет премия.

— Премия? — он нахмурился. — Это ещё что за диво?

— Дополнительная плата за старание, — пояснила я.

Васек задумался, потом кивнул. В его глазах на миг вспыхнула искра надежды — и тут же погасла.

— Васек, — я шагнула ближе, — говори, что случилось?

Он опустил голову, словно тяжесть невидимого груза пригибала его к земле.

— Наверное, придётся уйти… В деревню возвращаться.

— Почему?! — вырвалось у меня. — Тебе здесь плохо?

— Да что вы, барышня… — он махнул рукой. — Платят честно, кормежка бесплатная, за зиму дома ни крошки не съел. И доплату обещали…

— Тогда зачем уходить?! — в висках застучало. «Вот оно, — мелькнуло в голове. — То, чего я боялась. И как всегда — не вовремя».

Васек тяжело вздохнул:

— Вчера весточка пришла из деревни. На сходе решили: отходники теперь будут платить за каждую душу вдвое больше. Не внесешь — паспорта не видать.

Я едва сдержала ругательство. Община! Вот не зря я видела в ней большую проблему! И, вообще, почему какие-то мужики на сходе решают судьбу моих работников?

— Сколько нужно? — спросила я, стараясь говорить ровно.

Гнев кипел внутри. Если бы этот «сход» оказался сейчас передо мной, я бы высказала всё, что думаю.

«Не жили богато — не надо начинать?»

«Корова будет давать больше молока, если её меньше кормить и больше доить?»

— По десять рублей с души, — ответил Васек. — У меня пять душ: я, два сына, батька и братишка. В прошлом году батька сам платил за себя и за брата-горбуна, но нынче он совсем плох. Да и сумма была меньше…

— Сколько именно не хватает? — уточнила я, положив руку на его предплечье.

— Двадцать пять рублей… Я-то, по пять рассчитывал, скопил… А теперь… Если не внесу до осени — придётся вернуться.

— До осени ещё полгода, — я попыталась улыбнуться. — Время есть.

— Не скопить, — покачал он головой. — Я считал…

И правда: при жаловании в три рубля в месяц за полгода двадцать пять рублей не набрать...

— Не скопить, — повторила я. — Но я что-нибудь придумаю. А пока пусть твоя жена приходит присматривать за козами. Ей тоже буду платить три рубля.

Васек замер, его глаза остекленели, а губы что-то быстро шептали, вероятно, он считал, сколько денег получится. Затем бросил топор и низко поклонился:

— Благодарствую, барышня. Ввек не забуду…

— И других зови, — продолжила я. — Мне нужны шесть скотников — крепких парней, — а когда козы начнут доиться, ещё пятнадцать доярок.

— Каждому платить будете? — в его голосе звучало недоверие.

— Конечно. Но и требовать буду по полной. Лёгких денег здесь не будет — уход за козами тяжёл.

Его лицо озарилось улыбкой:

— Значит, если я пришлю старшего сына и жену, вы станете платить по шесть рублей в месяц?

— Стану, Васек.

И не только это стану делать. Это мои люди, и если они работают на совесть, то и я буду за них биться. И сделаю все, чтобы вытащить их из общины.

ГЛАВА 65

Прошло несколько дней. Я упорно возвращалась в разговорах к несправедливому положению моих крестьян, не давая домашним забыть об этой боли. За обедом я впервые рассказала, как можем потерять Ваську, из-за решения какого-то деревенского схода — там вдруг решили поднять плату за паспорт. Без всяких оснований, лишь из зависти к тем, кто рискнул уйти и зарабатывать на стороне.

История возмутила всех: Сашу и Алёшу буквально захлестнули эмоции. Лишь Груня отреагировала сдержанно — только тяжело, обречённо вздохнула, словно давно знала, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Но я не остановилась. После обеда я нарочно отправилась в деревню с блокнотом и карандашом. Мужики были на работе, а жёны и дети — дома. Я обходила дворы, расспрашивала женщин, аккуратно записывая каждую деталь: имена, условия жизни, количество детей, число стариков на иждивении, количество работников в семье, принадлежность к общине, размер платы за паспорт, долю выкупных платежей и подушевых податей.

Я хотела узнать ещё и о хозяйстве — есть ли лошадь, корова, другая скотина. Но едва задала первый вопрос жене Васьки, как та резко замолчала. Взгляд её стал пустым, речь — сбивчивой: «Ничего, барышня, не знаю, спросите мужа». Я отступила. Ведь я пришла помочь, а не допрашивать…

К вечеру у меня сложилась полная картина жизни моих крестьян. И с тех пор за каждым семейным столом я рассказывала об очередной семье — о их заботах, трудностях, надеждах. Я хотела, чтобы мои близкие не просто сочувствовали, а загорелись желанием что-то изменить. И это сработало.

Уже на следующий вечер Сашенька принесла внушительный список всего, что нужно для открытия школы. Помимо учебников, она потребовала грифельную доску, тетради, чернильницы — и, что особенно удивило, обеды для учеников. «Иначе никто не придёт», — твёрдо сказала она. Я не стала спорить: накормить два десятка детей — дело нехитрое.

Алёша, к моему удивлению, сам погрузился в учёбу. Раньше я не знала, как удержать его дома, а теперь он не выпускал из рук книги целыми днями, даже спал с ними.

Одна лишь Груня оставалась невозмутимой. Мои рассказы о бедственном положении крестьян не трогали её. Она словно знала какую-то тайную истину: всё предрешено, ничего не изменить.

Я тоже не сидела без дела. Составление отчётов всегда было моей сильной стороной. Я свела все собранные данные в таблицу и внимательно проанализировала. Картина вырисовывалась удручающая. Плата общинам съедала в среднем около шестидесяти процентов доходов моих работников. Каждый мужчина вынужден был платить за две с половиной души — себя и тех, кто не мог трудиться. Даже при самой умелой обработке земля не приносила достаточно дохода, чтобы покрыть выкупные платежи. Я никак не могла понять, как крестьяне умудряются выживать в таких условиях. А когда я заглядывала в их дома, меня охватывала тоска от царящей там нищеты.

Конечно, я понимала, почему в доме Степана нет лишних сапог — у него пятеро сыновей. Почему у Васьки всего один чугунок и поношенные отцовские сапоги. Их положение и вправду было тяжелее, чем у многих. Но почему Антип с Марусей живут так же бедно? Они