Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

одеждой. Торговка спрашивает, для кого, а он ей совершенно серьёзно: «Присматриваюсь. Через пару лет пригодится». Она: «А жена что скажет? Без неё брать вздумал?» Он: «Жена пока не в курсе». Она: «Не в курсе, что ты детское покупаешь?» Он: «Не в курсе, что она жена».

— А пятерых детей помнишь? — сказал Ярослав.

— Сам высчитал, — хмыкнул Евсей. — Нечётное число, говорит, крепче: при голосовании в семейных спорах ничья исключена.

— Я его спросил тогда, собирается ли он решать домашние дела голосованием, — с улыбкой качнул головой Ярослав. — Ответил: с пятерыми иначе не выжить.

— А я ему говорил: ты сначала одного свидания добейся, — сказал Гаврила, и это была первая его фраза за вечер. — А он: «Свидание — это лишнее. Мы сразу к делу».

Смеялись все, Гаврила тоже, только коротко.

Я слушал и видел Михаила перед собой. Под Владимиром он вытаскивал раненых из-под огня, одного за другим, и всю дорогу ругал их за то, что тяжёлые. Агент кукловода с кошачьими зрачками сломал ему нос, и с тех пор Михаил утверждал, что кривой нос ему идёт — придаёт колоритности. Представить его неподвижным у меня не получалось.

— А план дома, — сказал Евсей. — Нарисовал на обороте рапорта, с расчётами, с подписанными комнатами, и погреб на чертеже занимал больше места, чем спальня. Мы ему на это указали, а он посмотрел на нас так, словно мы сообщили ему, что вода мокрая, и ответил голосом, каким обычно докладывал обстановку: «Спальня — это на пять минут. А погреб — на всю зиму! То-то же!».

Тут уже хохотали все, и Гаврила вместе со всеми.

— Я Мишку потом каждую неделю спрашивал: «Обновил план?» — сказал Ярослав. — Каждый раз показывал. Погреб подрастал ещё на полметра. Видно, чтоб медведя засаливать.

— А имена, — подхватил Евсей. — Я предлагал ему варианты, один другого нелепее. Он со всем соглашался с таким видом, будто вопрос давно решён и речь только о сроках.

— Про смоленских девушек он тоже с таким серьёзным видом говорил, — сказал Ярослав. — Всю ночь на посту их расхваливал, и чем ближе к утру, тем красивее они у него выходили.

— Он ведь ни одной из них не видел, — заметил Евсей.

— Вот и я ему говорю. А он: «Так это ж не мешает».

— А спал он как, — вспомнил Евсей. — Под Владимиром всю ночь рядом миномёт бил, он проспал. Утром встаёт злой: комар, говорит, всю ночь спать не давал, паскуда.

Ярослав уже держался за бок.

— А про Африку, — выговорил он сквозь смех. — Ему говорят: там же жара, ты там сваришься. А он: «А я в погребе схоронюсь».

Смеялись до слёз. Потом Ярослав, ещё не отдышавшись, начал:

— А нужны ли в Африке дуболомы…

Он осёкся.

Это был вопрос Гаврилы. Он задал его в ту ночь, пытаясь улыбнуться, стоя на коленях рядом с умирающим, и это было последнее, что Михаил услышал. Ярослав вспомнил об этом на слове «дуболомы», а до нас дошло чуть позже. С полминуты у костра было слышно только, как трещат сучья.

— Ешьте, — сказал Евсей. — Остынет.

Мы принялись за кашу. Гаврила и прежде смеялся на полвдоха позже остальных, а после слов Ярослава совсем умолк: сидел, ковырял угли палкой и смотрел в них. Я наблюдал за ним и думал, что из троих ему сейчас тяжелее всех.

Утешать его я не стал. Эта работа для Анфисы. Скажешь человеку «ты не виноват», и он услышит, что его могли счесть виноватым. Я не хотел заставлять его обсуждать то, что он ещё не прожил.

— Номер там, — сказал Гаврила, не поднимая глаз. — Среди вещей.

Кому принадлежит номер, объяснять было не нужно: из-за неё Михаила подначивали всей гвардией с прошлого лета, и писал он ей исправно. Что она ответила на последнее сообщение, не знал никто, и спрашивать было не у кого.

Я помнил Детройт. Михаил, который брал людей голыми руками и ломал их пополам, смотрел на Амару Диалло с лицом приговорённого и молчал. Потом набрал в грудь воздуха и пошёл к ней, не сворачивая, как на пулемёт. Вернулся с бумажкой и с тем же лицом, и на вопрос, что с ним, ответил, что у них будут самые сильные и лопоухие дети на свете. Михаил тогда смеялся вместе с нами.

— Надо бы ей сказать, — хмуро протянул Гаврила.

— А то ей не плевать будет! — зло рявкнул Евсей, но я понимал, что злится он вовсе не на девушку.

Амара дала номер Михаилу и чужому голосу из другого конца света могла просто не поверить. Моё имя было ей знакомо, и в Детройте она сражалась вместе со мной против Абсолюта. Значит, ответственность ложилась на меня.

— Я скажу.

Ярослав посмотрел на меня. Евсей кивнул. Гаврила не поднял глаз от углей.

Как я скажу ей об этом, я ещё не представлял. Михаил погиб у моего шатра, за меня, и её это не утешит. Дом с погребом останется на обороте рапорта, и пятеро неродившихся детей вместе с ним. С этим я и позвоню, когда всё кончится.

Про завтрашний день никто из нас не сказал ни слова. Если я погибну на поединке, в тот день ей уже никто не позвонит: тем, кто сидел у этого костра, будет не до этого, а другие о номере и не знают.

Пятая миска так и стояла у котелка, пустая.

«Три ореха за дежурство, — раздался в голове скрипучий голос Скальда, как всегда, когда ему казалось, что его заслуги недостаточно оценены. — Два за холод. Один за моральный ущерб. Итого шесть, и это я ещё округляю в твою пользу, Великий князь», — последняя реплика звучала с фирменным сарказмом ворона.

Я не торговался. Обычно я сбивал ему цену из принципа, а он набивал её для удовольствия, и так у нас шло с первого дня.

Шесть, так шесть, — ответил я беззвучно.

Скальд помолчал.

«Давай такой уговор, — сказал он наконец. — Если победишь завтра, я у тебя месяц орешки просить не буду».

Пауза.

«Нет, месяц — это многовато. Две недели».

Ещё пауза.

«Ладно, неделю. Неделю точно не буду. Вот те крест!»

Голос стал тише.

«Ты только возвращайся живым, Прохор».

Прежде я никогда не