Медведев. Книга 9. Сила - Гоблин MeXXanik

— А если он ошибется? — спросил я.

Старик постучал посохом по земле, словно проверяя насколько она твердая.

— Даже по людским меркам ваша жизнь будет долгая, княже. И вы обязательно будете ошибаться. Главное — не научитесь врать самому себе. Вот тогда сердце действительно ослепнет.

Я лишь кивнул. Леший протянул руку и на нее тут же опустилась небольшая птичка, похожая на ту, с которой общался Иволгин. Птаха что-то весело зачирикала, а потом вспорхнула и улетела прочь.

— А с Платоновым не торопитесь. — посоветовал леший. — Потому что вода долго помнит.

Я посмотрел на тихий и темный лес, в котором мне показалось огромное количество старых договоров, обид, обещаний и прав, о которых я пока знал лишь по обрывкам. И покачал головой:

— Чем больше узнаю о Северске, тем меньше понимаю, чем именно управляю.

Глава 21

Тайна сыра

На следующее утро мне показалось, что я умер. Хотя вряд ли перешедшему за грань, наверное, не полагалось чувствовать каждую мышцу собственного тела по отдельности. У меня же с этим был полный порядок.

Я попытался повернуться на бок, и плечи тут же напомнили о себе резкой болью. Поднял руку, чтобы потереть лицо, и обнаружил, что даже это простое движение вчерашняя тренировка с Морозовым превратила в небольшое жизненное достижение.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. За окном уже светало. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивалось спокойное сероватое утро. Где-то во дворе перекликались дружинники, хлопнула дверь хозяйственной постройки, затем раздался далекий собачий лай.

Я осторожно вытянул ноги. И тотчас пожалел об этом.

— Прекрасно, — пробормотал я.

Морозов предупреждал, что сегодня мы начнем раньше. Вчера это казалось угрозой. Сегодня стало ясно, что Владимир Васильевич просто заранее сообщил время моей следующей казни.

С великим трудом я все-таки заставил себя подняться.

Первые несколько шагов по комнате дались особенно тяжело. Потом мышцы немного размялись, и я даже сумел умыться, не опираясь обеими руками на стол. Холодная вода помогла окончательно проснуться. Я оделся, пригладил волосы и некоторое время разглядывал свое отражение.

Выглядел я вполне прилично. Это немного утешало. Если уж страдать, то хотя бы достойно.

Спустившись по лестнице, я почти сразу услышал голос Никифора.

— Не смотри на меня так… Сам виноват… И совершенно мне тебя не жалко.

Я остановился на последних ступенях. Интонацию домового я уже хорошо знал. Так он разговаривал либо с кем-то очень близким, либо с существом, которое только что совершило нечто совершенно непростительное. И иногда эти категории совпадали.

Я прошел по коридору и заглянул на кухню. За столом сидел Мурзик. Именно сидел. На задних лапах. Передние сложил на животе. На морде у него красовался намордник. Я замер в дверях. Мурзик медленно повернул ко мне голову.

В его черных глазах было столько оскорбленного достоинства, что я сразу понял: вчерашнее обещание Иволгина заняться последствиями общения с Бросающим Кости не осталось пустыми словами.

Намордник оказался небольшим, аккуратным, сделанным из тонких кожаных ремешков. Есть он действительно не позволял, но дышать и выражать отношение к происходящему совершенно не мешал. А отношение было крайне отрицательным.

— Доброе утро, — сказал я.

Мурзик отвернулся.

— Не разговаривайте с ним, — отозвался Никифор, который стоял возле буфета и натирал тарелки чистым полтенцем.

— Почему? — осведомился я.

— Он наказан.

Мурзик резко повернул голову к Никифору и пронзительно застрекотал.

— И нечего возмущаться! Я все слышу. Вот только ругаться не надо.

Я устроился на свободном стуле и поставил локти на стол.

— Он ругается?

— А вы думаете, чего он там бормочет? — буркнул домовой.

Я посмотрел на Мурзика. Тот смотрел на домового, потом перевел взгляд на меня. Затем снова на Никифора. Если это и не была ругань, то что-то очень близкое.

— Иволгин надел?

Никифор кивнул и поставил на стол блюдо с горячими сырниками. Мурзик немедленно вытянул шею. Намордник не позволил сделать ничего больше.

— Даже не думай, — строго предупредил домовой и погрозил питомцу пальцем.

Мурзик посмотрел на него и насупился.

— Нельзя.

Белка снова с жадностью посмотрела на сырники.

— Я сказал — нельзя, — в голосе Никифора прорезалась сталь.

Мурзик перевел взгляд на меня.

— На князя тоже не смотри, — приказал Никифор и добавил уже для меня, — Сейчас начнет жалость давить.

Мурзик уже давил, причем делал это очень убедительно. Он смотрел на меня так, словно я один во всем мире мог спасти несчастного зверя от голода. Я прочистил горло и уточнил:

— Может, ему хотя бы…

— Нет, — решительно заявил домовой.

— Я еще не договорил.

— А я уже знаю.

Никифор поставил передо мной тарелку и пояснил:

— Леший сказал до полудня ничего не давать. Потом снимет эту штуку, посмотрит и решит, что дальше.

— А вода?

Домовой оскорбленно вскинулся.

— За кого вы меня принимаете? Воду он пил. Еще бы я зверя без воды оставил.

Никифор подошел к Мурзику и поправил один из ремешков. Движение получилось удивительно осторожным.

— Не давит?

Мурзик отвернулся.

— Я спросил, не давит ли.

Белка показательно отвернулась. Домовой вздохнул:

— Вот вредный.

Никифор потрогал ремешок возле уха.

— Палец проходит. Значит, нормально.

Мурзик резко мотнул головой. Домовой погладил его между ушами. Белка несколько мгновений терпела, потом снова демонстративно отвернулась.

— Обиделся он, — сообщил Никифор. — Будто я виноват, что он половину кладовой сожрать пытался.

Мурзик возмущенно пискнул.

— Треть?

В этот раз молчание