Имперский детектив КРАЙОНОВ. Том III - Арон Родович

Я насторожился. Предложения по утрам после первой ночи редко бывают безобидными.

— Может, ты ко мне переберёшься? А эту квартиру будем сдавать. Доход небольшой, зато стабильный. У меня двухэтажная, двести пятьдесят квадратов, почти в центре Серпухова. И, кстати, ближе к твоей работе, чем отсюда.

Двести пятьдесят квадратов. Моя однушка влезла бы туда раз шесть, и ещё осталось бы место для парковки Чешира.

— Кать.

— Что?

— Давай пока так. Мы вместе, я согласен. Форсировать — рано.

Она посмотрела на меня, и по лицу прошла волна — быстрая, едва уловимая. Разочарование. Губы сжались, щёки надулись — на секунду, на полторы, — потом она взяла себя в руки.

— Ладно, — сказала она. Голос ровный, контролируемый. Тепло, которое было минуту назад, подостыло. Я это почувствовал, как чувствуешь сквозняк из-под двери. — Мне надо ехать. Допивай кофе.

Она поставила чашку рядом с моей, наклонилась и поцеловала меня в щёку. Быстро. Сухо. Протокольно.

— Вовчик ждёт, нужно в мастерскую, — сказала она, поднимаясь с кровати.

— Как он? — спросил я. — Лицензию получил?

— Получает. На все виды — магические и обычные. Если пройдёт нормально, через неделю сможет работать полностью самостоятельно.

— А тот? — Я имел в виду прежнего мастера. — Не объявился?

Катя поджала губы, дёрнула плечом.

— Нет. И пошёл он. Последнее время от него толку было — одно название. Вовчик справляется лучше. Касса, конечно, просядет на пару недель, клиенты привыкнут к новому лицу. Но мы его раскрутим. — Она повернулась ко мне, и в глазах мелькнула деловая уверенность, которая в ней пугала и восхищала одновременно. — Он будет известен на всю Москву. Вот увидишь.

Катя встала и начала собираться. В однушке прятаться некуда — комната одна, и она служила одновременно спальней, гостиной и местом, где вчера вечером на пол полетело всё, что было на нас надето.

Она нагнулась, подобрала кружевной лифчик — он висел на спинке стула, зацепившись бретелькой. Натянула, застегнула сзади привычным движением, от которого лопатки на секунду сошлись. Трусики нашлись у тумбочки, скомканные. Тёмно-зелёное платье — на полу, у двери, сложившееся бесформенной кучкой. Она подняла его, встряхнула, расправила руками, натянула через голову. Разгладила ладонями по бёдрам, проверила подол. Туфли стояли у порога — она сунула в них ноги, покачнулась на каблуке, выпрямилась. Сумка — на крючке у входа.

Я смотрел, как она одевается, и пил кофе. Было в этом что-то будничное — она собиралась так, точно делала это здесь каждое утро. Волосы скрутила в хвост, закрепила резинкой с запястья. Макияж вчерашний — размазанный по краям, тушь чуть потёкшая под глазами — она не стала его поправлять. В мастерской было кому видеть её и в таком виде.

— Спишемся, — сказала она, уже стоя в дверях. — Теперь твоя очередь выбирать место. Где у нас будет следующее свидание — решаешь ты.

Наклонилась, поцеловала — на этот раз в губы, коротко, с лёгким привкусом кофе — и вышла. Дверь хлопнула. Замок щёлкнул.

Тишина.

Я остался один с остывающим кофе, Чеширом и тем особенным чувством, которое бывает наутро после первой ночи с женщиной, — когда в квартире ещё пахнет ею, на подушке остался след от её головы, а ты сидишь и думаешь, что мир стал чуть другим. Или ты стал. Или и то, и другое.

С кухни раздалось утробное мяуканье. Чешир стоял у пустой миски и смотрел на меня через дверной проём с таким видом, словно я лично ответственен за весь голод в этом мире.

— Иду, — сказал я.

Встал. Натянул штаны, футболку — первое, что попалось под руку. Босиком прошлёпал до кухни — линолеум был холодный, и ступни от него мгновенно замёрзли, но идти обратно за носками было лень. Чешир уже сидел рядом с миской, подрагивая хвостом, и каждая секунда промедления, судя по выражению его морды, была преступлением против кошачьего рода.

Я открыл шкаф, достал пакет с кормом, насыпал. Чешир ткнулся мордой в миску раньше, чем я убрал руку.

«Наконец-то. Я думал, ты забудешь. Опять.»

— Я вчера тебя кормил, — сказал я.

«Вчера — это вчера. Сегодня — это сегодня. Еда не переносится.»

Я поставил воду, ополоснул лицо над раковиной. Вода из крана шла ледяной — трубы в этом доме грели, когда хотели, а хотели они редко. Вытерся полотенцем, которое пахло стиральным порошком и чуть-чуть Катиными духами — она вытиралась им после того, как мыла руки на кухне.

Вернулся в комнату. Кровать выглядела так, словно на ней дрались, — простыня сбилась, одеяло на полу, подушки в разных углах. Я машинально застелил, подобрал одеяло, поправил подушки. На одной из них остался длинный рыжий волос — Катин. Я снял его, подержал секунду между пальцами. Ничего. Никакого чтения. Волос — это волос, мой дар работает с предметами, которые держали в руках, а не с тем, что осталось на подушке. Я выбросил его в мусорку и сел на кровать.

Взял телефон, открыл документы из канцелярии.

Адрес дома нашёлся в третьем файле. «Подольский городской округ, кромка Бутовского лесопарка, участок сорок семь.»

Бутовский лесопарк. Я примерно представлял, где это — между Калужским и Симферопольским шоссе, глухой участок, лес, овраги, трасса рядом. От Серпухова около часа, если дорога свободная. От Москвы — минут двадцать.

Я открыл карту на телефоне, вбил координаты. Спутниковый снимок загрузился, и я уставился на экран.

Лес. Зелёное пятно, тёмное, густое, с прожилками просек и оврагов. Дороги — узкие, грунтовые, уходящие в чащу. И никакого дома. Словно его там нет. Словно участок сорок семь — это кусок леса, в котором нечего искать.

Я увеличил масштаб. Покрутил карту. Ничего. Ни крыши, ни забора, ни подъездной дорожки. Лес, лес и ещё раз лес. Либо снимок старый, либо дом настолько утонул в зелени, что со спутника его не разглядеть, либо — и этот вариант нравился меньше всего — его прятали намеренно. В мире, где существуют магические краски и руны, спрятать здание от спутниковых камер, вероятнее всего, сложнее, чем повесить занавеску, но кому-то это было важно. Кто-то потратил на это время и деньги. Вопрос — зачем.

Я убрал телефон и встал. Потянулся — руки вверх, позвоночник хрустнул в двух местах, и по телу прошла волна, от затылка до пяток. Хорошо. Руки — я сжал и разжал кулаки — не болели. После боёв на арене они ныли, пальцы отказывались сгибаться, костяшки были сбиты до мяса. Сейчас — ничего. Пальцы слушались, суставы двигались, кожа затянулась. Тело — молодое, двадцатилетнее — восстанавливалось