Год урожая 2 - Константин Градов

«За тех, кто далеко.» Андрей Кузьмичёв — далеко. Все поняли.

Кузьмич — ровный, прямой. Тамара — глаза мокрые. Тишина — секунда. Та тишина, когда деревня думает об одном, молча, вместе. Потому что деревня — это когда чужая боль — твоя. Когда «за тех, кто далеко» — не формула, а имя.

Потом — звон. Стаканы — друг о друга.

— С Новым годом!

Триста голосов. Кузьмич обнял Тамару. Крюков пожал руку Степанычу. Антонина чокнулась с Марусей. Семёныч поднял стакан с лимонадом. Лёха чокнулся с Машей — оба красные. Дед Никита: «С Новым годом, ребятишки. Девяносто первый встречаю. Даст бог — не последний.»

Мишка — за пультом — поставил Магомаева. «Синяя вечность» полилась из динамиков — его динамиков, его звук, его клуб.

Катя — уснула. На диване у стены, свернувшись калачиком, обняв безухого зайца. Подушка — Тамарина шаль. Во сне — улыбалась. Потому что десять лет — возраст, когда мир — добрый.

Домой — пешком. По снегу, в темноте, под звёздами. В деревне без фонарей — видно каждую.

Катю я нёс на руках. Двадцать восемь килограммов — щека на моём плече, заяц — в свесившейся руке. Дышала ровно, тепло, в шею.

Мишка шёл рядом. Сам, но едва — не от алкоголя, от усталости: четыре часа за пультом, «я всё сделал». Глаза закрывались, ноги заплетались, раз споткнулся о сугроб.

Валентина — под руку. Молча. В голубом платье под пальто, в пуховом платке, с янтарной брошью, которая чуть мерцала в темноте.

Дом. Тепло — из печки. Запах — свой, родной: дерево, хлеб, канифоль.

Катю — на кровать. Валенки — сняла, остальное — пусть. Заяц — рядом, под одеялом.

Мишка — до комнаты. «Бать, с Новым годом.» Дверь — закрылась. Через минуту — тишина: уснул мгновенно, по-подростковому.

Тишина. Ходики. Снег за окном.

Валентина — у зеркала. Разбирала волосы — снимала заколки, распускала. Медленно, привычным движением. Женщина, которая разбирает волосы при мужчине, — доверяет. Не секрет — себя. Настоящую. Домашнюю.

— Валь, — сказал я. С кровати. — Ты — красивая.

Она обернулась. Голубые глаза — в свете ночника.

Улыбнулась. Не уголками — широко. Той улыбкой, которую видел — редко. Настоящей. Свободной. Счастливой.

— Паш, — сказала она. — Ты пьяный?

— Нет. Трезвый. Два года трезвый. И два года — счастливый.

Она смотрела. Долго. С улыбкой, которая не уходила — держалась на тысяче дней, в которых муж не пил, приходил домой, говорил «ты красивая», носил дочку на руках, слушал сына. Тысяча дней — фундамент. Крепче бетона.

— Паш, — сказала Валентина. Тихо. — Я тоже. Два года. Счастливая.

Тишина. Ходики — тик-так. Снег. В соседней комнате — Катя с зайцем, во сне улыбается. В другой — Мишка, а на столе — паяльник, схема, журнал «Радио». За стеной — деревня в дымах и тишине. За деревней — поля под снегом.

Новый год. Тысяча девятьсот восемьдесят первый.

Третий — и лучший. Первый был шоком. Второй — тревогой. Третий — покой. Глубокий, тихий, заслуженный.

Валентина легла рядом. Тепло. Близко.

— Спокойной ночи, Паш.

— Спокойной ночи, Валь.

Тишина. Ходики. Снег.

Впереди — область. Доклад. Новые масштабы. Но — это потом.

Глава 26

Письмо пришло двенадцатого января.

Люся принесла почту — как обычно, стопкой, в девять утра, с чаем. Конверты: район (плановые документы), Попов (счёт за горючее), подписка на «Сельскую жизнь» (январский номер, передовица — «Продовольственная программа — дело всей партии»), открытка от Тополева (с Новым годом, от руки, мелким почерком, на обороте — «Палваслич, подряд запустил, одна бригада, первые результаты к осени, спасибо за всё, Тополев»). И — конверт.

Другой конверт. Не районный — плотный, белый, с гербовой печатью в углу. Обратный адрес — Курский обком КПСС. Машинописный, без ошибок, на хорошей бумаге — той, обкомовской, которая отличалась от колхозной, как шампанское от лимонада.

Я взял конверт. Повертел. Печать — настоящая, круглая, с серпом и молотом. Штамп — «Исходящий № 014/с от 09.01.1981». Адресат — «Председателю колхоза 'Рассвет" тов. Дорохову П. В.» Лично.

Открыл.

Один лист. Машинопись. Через полтора интервала. Аккуратная, без помарок — секретарша обкома печатала на электрической «Оптиме», не на колхозной «Москве», которая жевала ленту и пропускала буквы.

'Уважаемый Павел Васильевич!

Сельскохозяйственный отдел обкома КПСС приглашает Вас принять участие в областном совещании по вопросам повышения эффективности сельскохозяйственного производства, которое состоится 18 февраля 1981 года в здании Курского обкома КПСС.

В рамках совещания Вам предлагается выступить с докладом по теме: «Опыт внедрения бригадного подряда в колхозе ‚Рассвет» и пути повышения урожайности зерновых".

Просим подтвердить Ваше участие до 1 февраля 1981 года.

Заведующий сельскохозяйственным отделом обкома КПСС Мельниченко В. Г.'

Мельниченко. Не Фетисов — Мельниченко. Завотделом — начальник Фетисова. Приглашение — не от замзава, а от зава. Через голову Фетисова? Или — с ведома, но не по инициативе? В любом случае — уровень.

Область.

Я положил письмо на стол. Аккуратно, по центру, рядом с блокнотом. Посмотрел — на конверт с гербовой печатью, на машинописный текст, на подпись.

Область. Доклад. «Опыт внедрения бригадного подряда». Мой опыт — на областном уровне. Не районное совещание, где двадцать два председателя и Сухоруков в президиуме. Областное — где сотни. Где — обком. Где — первый секретарь. Где — люди, которые решают судьбы не деревень, а — районов.

Масштаб — вырос. За два года — от палаты районной больницы до приглашения в обком. От «пьяный председатель, рухнувший в салат оливье» до «товарищ Дорохов, доклад по бригадному подряду». Путь — который в «ЮгАгро» назвали бы «карьерным ростом», а здесь — не имел названия, потому что председатель колхоза не делает «карьеру». Председатель — работает. И если работает хорошо — его замечают. Район замечает. Потом — область. Потом…

Потом — что? Область — это другой мир. Другие правила, другие люди, другие ставки. В районе — Сухоруков, который прикрывает. В области — Фетисов, который точит. И — Мельниченко, который приглашает. И — первый секретарь обкома, которого я ни разу не видел и о котором знал только из газет: портрет, биография, «руководит областью с семьдесят четвёртого». Человек, от которого зависело — больше, чем от всех Сухоруковых и Фетисовых вместе взятых.

Доклад. Трибуна обкома. Сотни лиц. Микрофон. И — я. Председатель колхоза