Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

И рассказала, что она сделала пока сыновья на Казань ходили… Чьи люди ударили по строгановскому подворью. Чья воля стояла за стрелой, убившей Алёну и дитя в её чреве.

Меньшой вскочил первым.

— Матушка… ты в своём ли уме⁈ — голос у него сорвался. — Баба на сносях! Это же грех… такой, что на весь род ляжет! На детей наших!

— Строганов землю рыть будет, — Дмитров говорил тише. — Ты понимаешь, кого ты нам во враги записала? Он Казань взял. Он Ахмата копьём снял… Он же жёрнов, матушка. Попадём под него, и он перемелет… не заметит.

Княгиня ждала, покуда сыновья выговорятся.

— Отгорланились? — спросила она, когда в палате стихло. — Теперь меня послушайте. Грех, говорите… А когда Андрюшу с Борисом на плаху вели, то не грех был? Когда мать ваша при всём войске в ногах валялась, а её оттолкнули, словно нищенку с паперти… это как назвать?

— Машка приказала… — начал Меньшой.

— Машка приказала! — старуха выпрямилась. — А придумал кто? Кто её… вдову, на престоле удержал? Кто ей войско собрал? Строганов. Он за той плахой стоял. Его умом братьев ваших казнили… Я, в отличие от вас, ничего не забыла. Вы с ним под Казанью из одного котла хлебали… а я по сыновьям своим каждую ночь на коленях стою.

Дмитров опустил глаза. Меньшой отвернулся к печи.

Старуха знала, куда бить. По живому она била всю жизнь… и своих жалела не больше чужих, когда речь заходила о роде.

Дальше она рассказала про Богдана. Про исповедь, про нижегородскую дорогу… про имена, что сотник носит в себе.

— Убить его надо, — закончила она. — И скоро.

Братья переглянулись.

— Ловушка это может быть, — сказал Дмитров, и Меньшой закивал следом. — Уж больно складно, матушка. Молчал сотник, молчал… и вдруг у кремлёвского аналоя разговорился.

— Я бы и сама в ловушку поверила, — Мария Ярославна усмехнулась одним углом рта. — Кабы Строганов хоть пальцем шевельнул дружка своего прикрыть. Но Строганов не шевелится. НЕТ! Он у Машки в кабинете сидит и долю себе выторговывает, втрое против обычая… Да примеряется, как бы ей ноги растопырить. — Старуха скривилась. — А Машка, потаскуха, тому и рада.

И она плюнула на пол. При сыновьях… при иконах.

В палате стало очень тихо.

— И вот вам ещё, соколики… чтобы спалось крепче, — продолжила она, отдышавшись. — Знаете, отчего брат ваш Иван в земле лежит? Отчего его в собственном кабинете арбалетным болтом прошили? Оттого что жёнушка его с Глебом Ряполовским блудила. С будущим убийцей по постелям миловалась… Через её блуд новгородцы Глеба на аркане и держали. Через её блуд до Ивана добрались… А последыш её, Тимофейка, — она понизила голос до шёпота, — и вовсе не Иванова кровь. Ряполовское семя на московском престоле пестуют, вот что я вам скажу. Она во всём виновата… она одна.

Дмитров и Меньшой обменялись взглядами. И взгляды эти были уже другие… Одно дело, старухины обиды. Совсем иное — такое.

В покоях Марии Ярославны ненадолго наступила тишина.

— А может, владыка прав, матушка? — спросил Дмитров. — Сперва Машку свалить. На Думе, при всех… а как власть переменится. Тогда этого Богдана, и Строганова, — провёл он пальцем по шее. — Просто зачем поперёд Думы кровь лить?

— Затем, что Богдан ждать не станет, — отрезала она. — Нынче он у аналоя шептал… а завтра, глядишь, совесть его к боярам погонит. Или прямиком к князю Бледному. И вот тогда, Юрочка, никакой Думы не будет. Будет Бледный с полками под Москвой… он за дочь пол-Руси вырежет и лба не перекрестит. — Она загнула сухой палец. — И ещё не забудьте. Войско-то разошлось, да не всё. Под Казанью почти десять тысяч стоят, холодов ждут, чтобы дороги встали. А над ними кто поставлен? Ярослав да Яков Бледные… Этим только повод дай. За Алёну мстить пойдут и спрашивать не станут, кто прав, кто виноват.

Крыть было нечем.

Братья переглянулись в третий раз за вечер… и, выдохнув, оба кивнули.

— То-то же, — сказала Мария Ярославна и снова потянулась за чётками.

* * *

С вечера мы провели первую рокировку. Мария Борисовна, отпустив сенных девушек, ушла к себе… а потом через малый переход и две потайные дверцы оказалась в детской, где уже сопели её младшие. Туда же ходами, что тянулись под кремлёвскими стенами наружу, к реке, прошли десять курмышских воинов… по одному, с разрывом, чтобы ни одна душа во дворе не углядела лишнего движения. Для стороннего глаза выходило просто, что княгиня ночует при детях, эка невидаль. О том, что сон великокняжеской семьи стерегут десять арбалетов, не знал в Кремле никто. Старшим за ними я поставил Ратмира.

Сам я, дождавшись темноты, накинул плащ с капюшоном и ушёл теми же ходами… Мария Борисовна показала мне их накануне вечером. Наружу я выбрался у реки, дальше добрался тёмными проулками до своего подворья и вошёл через лаз… тот, которым Богдан когда-то уводил моих детей.

В доме было прибрано. Полы отмыты, битые лавки вынесены, окна затянуты новой слюдой, косяки перетёсаны… Но следы боя никуда не делись. Створки ворот изнутри были иссечены глубокими зарубками, кое-где дерево вырвано клоками, и в одной из досок так и сидел обломанный наконечник болта. А на крыльце несколько досок были выскоблены добела… светлее соседних.

Я знал, что там было.

Постоял, посмотрел… и заставил себя перестать. Горе плохой советчик.

На стенах я нарочно никого не оставил. Я хотел, чтобы убийцы подумали, что попасть на подворье будет очень легко.

Нас было двенадцать. Расположились в нижней горнице и в сенях, огня не зажигали… Спали посменно.

Но под утро, стало ясно, что этой ночью гостей не будет. Я поднял людей, и мы ушли тем же порядком, что пришли.

Нормально выспаться, понятное дело, не удалось.

В покои Марии Борисовны я пробрался, когда Кремль ещё только продирал глаза. Ратмир встретил меня у потайной дверцы, глянул вопросительно. Я мотнул головой… Он кивнул и без лишних слов начал выводить людей.

— Всех домой, — сказал я ему, — отсыпаться. А к вечеру чтобы были свежие.

Ратмир хмыкнул и увёл воинов в ход.

Мария Борисовна бесшумно вышла из детской, накинув на плечи платок. Под глазами у неё лежали тени… похоже,