Рассвет русского царства. Книга 12 - Тимофей Грехов

— Ну? — тихо спросила она. — Как прошло?

— Никак. Никто не пришёл.

— Это хорошо или плохо?

— Пока никак, — честно ответил я. — Наживки заброшены только вчера. Рыба думает… Расстраиваться рано. Ждём.

Она кивнула. Помолчала, разглядывая меня… а потом спросила совсем о другом.

— Ты был у Алёны?

— Нет, — опустив взгляд сказал я.

— Почему? Могилу убрали, я велела… Место хорошее, у самой стены Симоновой обители…

— Потому что мне нечего ей сказать, — резко ответил я и, тяжело вздохнув, чуть тише добавил. — Приду, когда найду всех, кто это сделал. Кто отнял её у меня… А раньше я проститься не смогу. Не имею права.

Мария Борисовна смотрела на меня несколько долгих мгновений… и спорить не стала.

— Хорошо, — только и сказала она.

Из-за двери детской донеслось сонное бормотание… кто-то из младших ворочался.

— У меня просьба, — я перевёл разговор. — Дозволь поговорить с Захарьиными.

Она подумала… недолго.

— Дозволяю. — Она прикусила губу. — Надеюсь, они смогут меня простить, когда всё закончится.

Мне нечего было на это сказать, и я тихонько ушёл переходами в ту часть Кремля, где находилась моя спальня.

* * *

Допросная изба стояла у кремлёвской стены, за приказными палатами… низкая, в два оконца, со щербатым столом посередине и лавками вдоль стен. Печь топилась, и я велел подбросить ещё дров.

Главу рода привели двое стражников. Вернее… почти принесли.

Лука Захарьич Захарьин ноги переставлял сам, мелкими шажками… но руки его висели вдоль тела плетьми. Стражники держали его под мышки, и от каждого их рывка он темнел лицом. Суставы… Дыба выворачивает плечи из гнёзд, а вправляли их явно наспех. Как срослось, так и срослось.

Я поймал себя на том, что смотрю на него глазами лекаря. Ноги целы. Ступни не жжены, идёт сам, пальцы на руках все до единого… Значит, пытали без рвения. Кому-то было нужно, чтобы Захарьины признались… но не настолько, чтобы ломать их до смерти.

— «Или тот, кто вёл сыск, сам в их вину не верил», — сделал я себе зарубку.

— Посадите его, — велел я, — и выйдите оба.

Стражники усадили боярина на лавку и вышли. Лука Захарьич с минуту сидел, пережидая боль… потом поднял голову. Было ему за пятьдесят. Борода свалялась, под глазами синяки… Но рыжина в этой бороде пробивалась даже сквозь седину и грязь поруба.

— Пришёл, стало быть, — произнёс он первым. — Кха-ха…сам воевода московский поглядеть пришёл… на душегубов.

— Скажи мне, Лука Захарьич, — я сел напротив, — что я тебе сделал?

Он моргнул. Такого начала он не ждал… я видел, как он перекатывает вопрос в голове, ища подвох.

— Ничего, — ответил он. — В том-то и штука, боярин… ничего. Более того скажу. Род мой при тебе зажил лучше, чем при дедах живал. Арбалеты твои кто по городам возил? Мы возили… В Тверь да в Рязань. Казна наша на том вдвое выросла. Мне тебя со свету сживать всё одно, что корову резать, которая двумя вёдрами доится.

— Тогда кому вы дорогу перешли?

Лука Захарьич усмехнулся… разбитые губы дрогнули. И глядел он на меня теперь иначе.

— Так ты, выходит, сам понимаешь, что мы ни при чём?

— Не знаю, — соврал я. — Но я узнаю.

— Ищи уж быстрее, боярин, — он попробовал расправить плечи и сморщился. — Я не так молод, чтобы меня в сыром порубе держали. Помру… грех на тебя ляжет.

— Не помрёшь, — сказал я. — Велю, чтобы соломы вам дали и кормили по-людски… Расскажи мне про Никифора.

Старик нахмурился.

— А что Никифор… Племянник мой, покойного брата сын. В рындах не первый год ходил, службой дорожил, вина в рот не брал, в зернь не игрывал… — он вскинул на меня глаза. — Хоть режь меня, боярин… не мог он стрелять. Не мог.

— Дом его в ту же ночь сгорел. Кто жёг?

— Не мы, — Лука Захарьич качнул головой. — Нам в ту ночь не до огня было…

Он замолчал. И я молчал… Но одно подметил точно. Сломленные так не разговаривают… Захарьин был сильной породы.

— Потерпи ещё немного, Лука Захарьич, — поднимаясь сказал я.

Он посмотрел на меня снизу вверх… и ничего не ответил. Но когда стражники поднимали его с лавки, держался он уже чуть прямее.

Следом привели его старшего сына.

Ермолай Лукич был крепче отца… лет тридцати с небольшим. Руки висели так же безжизненно… но на ногах он держался сам и на лавку сел без чужой помощи.

С ним я пошёл кругами. Час, наверное, мы перебирали захарьинскую жизнь по ниточке… Начал с торговли. С кем соперничали, у кого перехватили арбалетный извоз, кто на них за это точил зуб. Он называл купцов, прикидывал… и сам же отметал.

— Обиды есть, боярин. Вражды нет. Мы никому глотку не рвали… с нами делились, и мы делились.

Спросил про соседей… Он ответил, что межевой спор был, лет десять назад, из-за пустоши… уладили миром, отец у тех соседей потом младшего крестил и простили друг другу все долги.

— Нам должны многие, — усмехнулся Ермолай. — Да не столько, чтобы за это целый род под топор подводить.

Спросил про службу… кто из рода при ком ходил, кому чем обязан. И тут ничего. Род как род… не из первых, не из последних.

И только когда я спросил про суды, он замялся.

— Тяжба у нас одна… — задумчиво сказал он. — С монастырём, третий год тянется.

— Подробнее.

— Дед наш двоюродный, помирая, отписал монастырю деревеньку. С покосами заливными да с рыбными ловлями по реке… на помин души. Только вот незадача, боярин. Дед последний год лежмя лежал и родных не узнавал… ложку мимо рта нёс. Какая там духовная… Но рука будто дедова, а послухи все как один… монастырские. Мы спорим, а суд-то по таким делам чей? Владычный… Церковь сама с собой судится, и сама себя судит. Угадай, боярин, в чью пользу.

— Велика деревенька?

— Дворов сорок. Да покосы, да ловли… рублей на триста добра, коли, по совести считать.

Я