Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

— Буквально за год до того, как мы наконец решили: всё, пора — он получил первый инсульт. Лёгкий, говорили. Потом второй. Потом третий. Деньги ушли на лечение, страховки, реабилитацию. Хорошие деньги. Мы могли позволить лучшее. Но лучшее — это когда можно. А когда уже нельзя — никакие деньги не помогут.

Тишина.

— Я его не оставлю, — сказала она просто. — Никогда. Поэтому путешествуем вот так. Это максимум, что он может. Скоро и этого не сможет.

Я смотрел на тетрадку у неё в руках. Потом на Джорджа. Потом снова на тетрадку.

Поднял свой бокал.

— За тетрадь, Эстер. Жаль, что Джордж не успел её прочесть до конца. Но вы — успели. Этого мало. Но это и не ноль.

Она посмотрела на меня. Потом — впервые за разговор — улыбнулась не светской улыбкой, а настоящей. Тихой. Усталой.

— Спасибо, — сказала она. — Вы первый, кто это так сказал.

В её словах не было театральности. Только концентрированная, тихая тоска — та, что не кричит, а просто сидит в человеке и никуда не девается. Деньги есть. Мир открыт. А жизни — предел.

Меня проняло до костей.

Не потому что жалко. Жалость тут не работала — она сама не хотела жалости. А потому что я вдруг очень отчётливо, физически ощутил, как это — когда «потом» превращается в «никогда». Не абстрактно, не как мысль, а вот так — в лицо, с бриллиантами и фарфоровыми зубами, с мужем в коляске и тетрадкой маршрутов.

Именно тогда я решил: по возвращении в Израиль — баста. Всё, что хотим, делаем здесь и сейчас. Никаких «потом». Никаких «ещё немного накопим». Тетрадка маршрутов — не для хранения, а для исполнения.

Помимо тела, я тренировал и мозги.

Можно быть физически здоровым как бык — и при этом впустить в голову «немецкого парня» по фамилии Альцгеймер. Поэтому в той жизни я читал психологию, разбирался в том, как именно работает эта зараза под черепом.

И вот что понял.

Самый большой засранец в твоей жизни — это твой собственный мозг. Не враги, не обстоятельства, не государство. Мозг. Он гонит тебя по накатанной — карьера, статус, одобрение, ещё работа. Так безопаснее, так предсказуемо. А живое, рискованное — это стресс. Мозг от стресса бежит.

Беда в том, что вся настоящая жизнь — в стрессе. Не в панике, не в катастрофе. В живом, подлинном напряжении момента. В разговоре с Эстер на палубе. В подъезде с девчонкой, которая пахнет «Пуазон» и смотрит на тебя так, будто хочет понять — кто ты такой.

Именно за этим стоит жить. За этим — не за пятой комнатой.

— Игорь! — голос матери вырвал меня из метафизических дебрей прямо в салон. — Ты меня вообще не слушаешь!

— Слушаю, мама.

— Вот что я сказала?

— Если работа будет мешать учёбе, ты должен пообещать, что сразу же...

— Так, — перебил отец, сворачивая к обочине. — Кажется, приехали.

Я посмотрел в окно.

Шевченко, восемнадцать.

Здание СКА выглядело монументально и строго — такая архитектура, которая говорит «здесь всё серьёзно» ещё до того, как ты вошёл. Широкий фасад, флаг над входом, у двери — двое в форме.

Я потянулся, хрустнув спиной, и открыл дверцу.

Мать смотрела на меня. Взгляд — тот самый, фирменный. «Мы ещё не договорили».

— Договорим, мама, — сказал я. — Обещаю.

Это было правдой. Просто не сейчас.

Я вышел из машины. Холодный апрельский воздух ударил в лицо.

Что внутри — не знаю. Может, повезёт. Может, нет. В любом случае это следующая дверь. А следующие двери в моей жизни обычно того стоят.

Я поправил куртку и пошёл к входу.

Здание СКА на Шевченко, 18 встретило нас так, как и подобает оплоту армейского спорта — сурово и без лишних сантиментов.

Чистейший сталинский ампир: мощные колонны, которые держали на себе не крышу, а, казалось, всё небо Хабаровска разом. Тяжёлые дубовые двери с латунными ручками — такие, что открываешь с усилием, и это не случайно. Архитектура здесь была частью воспитания: ты ещё в дверях понимал, что попал в место, где не расслабляются.

Внутри пахло густо и по-особенному — смесью воска для паркета, застарелого пота из борцовских залов и чего-то ещё неуловимого, казённого, что есть только в государственных учреждениях: как будто сами стены пропитались дисциплиной. Посередине холла раскинулась широкая парадная лестница с перилами, по которой казалось нельзя просто подниматься — только чеканить шаг. По ней сейчас двигались двое в форме, и каблуки их сапог звучали именно так — чётко, уверенно, как метроном.

Офицер на вахте, скучающий за застеклённой перегородкой, лениво пролистал наши паспорта, сверился со списком и, не подняв головы, коротко бросил:

— Четвёртый этаж.

После чего потерял к нам всякий интерес.

Мы поднялись на самый верх.

Здесь коридоры сузились, потолки стали ниже, и торжественность первого этажа сошла на нет — уступила место обычному казённому быту. Линолеум, крашеные стены, запах табака из-за приоткрытой двери. В самом конце коридора обнаружилась дверь без таблички.

Я открыл её — и мы оказались в настоящей каморке Папы Карло.

Только вместо холста с нарисованным очагом здесь были папки. Сотни, тысячи серых картонных папок с верёвочными завязками, которые подпирали потолок, стояли вдоль стен в несколько рядов и создавали ощущение бумажного лабиринта. Казалось, что если потянуть одну наугад, обрушится весь советский документооборот за последние двадцать лет.

Из-за этого завала на нас смотрела хозяйка кабинета.

Женщина-прапорщик. Короткая стрижка с проседью, безупречно отглаженная форма, погоны лежат как влитые. Взгляд — холодный, цепкий, привыкший видеть людей насквозь и мгновенно расставлять по полочкам: от анкетных данных до скрытых мотивов. Таких не обмануть красивой речью и не смягчить улыбкой. Только конкретика и порядок.

Она мазнула глазами по мне, задержалась на отце, — потом скользнула по маминому кардигану и сухо уронила:

— Здравствуйте. Вы, я так понимаю, родители.

Не вопрос. Констатация.

Мама, которая на своём заводе могла заставить любого снабженца сплясать — вдруг как-то сжалась. Она привыкла к миру, где всё решается через нужных людей и правильные слова. Но здесь, в этих стенах, её магия не работала. Другая система координат. Другие ключи.

Она просто не понимала, как её оболтус-сын умудрился зацепиться за это ведомственное здание.

Отец же и вовсе поплыл. Для него, человека, отслужившего и уважающего погоны, каждый пробегающий по коридору