Не тот год IV - Михаил Владимирович Баковец

Дружинники шли по лесу, как горожанин по знакомому бульвару. ровно, быстро, тихо и цепко смотря по сторонам. Им немного нормальной практики и из этой парочки выйдут отличные партизаны или диверсанты для работы за линией фронта. Несколько раз я ловил их внимательные взгляды и один раз услышал, как они тихо промеж себя переговариваются и оценивают меня. В их глазах я заработал ещё больше уважения за то, как чувствую лес.

Уже совсем рядом с целью нашего похода мы наткнулись на чужие следы. Первым их заметил я. И то только с помощью заговоров.

— Человек десять здесь прошло. Обувь какая-то странная, одни шипы и скобы какие-то на подошве, — сообщил мне дружинник Пантелей после того, как я указал им на чужие следы.

— Егеря, — пояснил я им. — Здесь было семь или восемь человек.

Чужая обувь оставила на лесной земле крайне характерные следы. Такие остаются от ботинок немецких горных егерей. Эти элитные бойцы настолько любят пофорсить, что с большим скрипом меняют свою униформу и обувь несмотря на то, что она не всегда удобна вот в таких условиях, что окружают нас сейчас. И это ботинки именно горных егерей. У воздушных егерей люфтваффе обувь совсем иная. Почему использовали одних, а не других я смогу узнать только от пленных, заполучить которых я рассчитываю в скором времени.

«Сильные вояки, — пронеслась в моей голове мысль. — Нужно будет Березу́с её мужиками оставить в сторонке перед заварушкой. Им даже с одним таким фрицем не справится, если не смогут застать врасплох».

Внезапно в голове всплыли строчки из современной немецкой песенки про фрицевских десантников:

'Он свалился с сотни метров

Из старушки «тети Ю»

С парашютом в сумке в землю

Свой земной закончив путь…'.

Песня в чём-то интересная, забористая, но она всегда у меня будет ассоциироваться с фашистами. Ну, или нацистами. Сейчас после насыщенной жизни в военном СССР что первые, что вторые друг от друга ничем не отличались. Не даром же в послевоенном Союзе всех своих самых ярых врагов дети называли фашистами.

Именно по этой причине данная песня никогда не получит уважения и признания. У меня так уж точно. Ещё стоит упомянуть, что мне показалось при первом её прослушивании, когда скитался по немецким глубоким тылам, она мотивом напоминала песенку про Стеньку Разину. Ту самую, где «из-за острова на стрежень…». То ли так совпало, то ли оккупанты подслушали нашу песню и наложили на неё свои слова.

Дальше мы шли очень осторожно и в тридцати метрах сбоку от тропы, оставленной немцами. Иногда я смещался в сторону, чтобы проверять, что мы идём правильно, что не сбились с пути. Цель я чётко ощущал. Но с новыми вводными в лице немецких егерей теперь ещё дополнительно приходилось осторожничать. Предосторожность оказалась незряшной. Дважды я нашёл минные закладки из запала мгновенного действия, вставленного в маленькую тротиловую шашку и снабжённую растяжкой. Такая убить не убьёт, но прогрохочет на всю округу и сделает калеку — и обузу для остальных — из бойца, которому не повезёт её задеть.

Когда до цели осталось около километра по прямой, я остановил отряд:

— Так, сейчас дальше пойду я один. По выданным мне описаниям схрон где-то рядом. Мне нужно первым убедиться, что нет никакой ошибки.

— Но немцы, товарищ капитан! — воскликнула Береза́.

— Я не собираюсь воевать. Только провести разведку. И именно из-за немцев я сейчас и иду вперед один. У вас такой подготовки нет и будете только обузой, уж простите за прямоту, — ответил ей я. — Вы дожидаетесь меня в этом месте. Выставь наблюдателя, сами замаскируйтесь и ждите. Приказ ясен?

— Да, товарищ капитан государственной безопасности, — полностью служебным тоном ответила мне милиционер.

«Надеюсь, что так оно и есть. И в тебе не взыграет бабье любопытство или не пойдёшь исполнять тайное поручение своего начальника, если он такое дал», — подумал я про неё.

Отойдя на сотню метров, убедившись, что меня скрыли деревья, я наложил заговор невидимости и перешёл на лёгкий бег. С моей внимательностью, подкреплённой магией, и магической защитой можно было не бояться никаких ловушек.

Вскоре я оказался рядом с небольшим холмом, окружённом двумя кольцами старых кряжистых дубов. На внушительном лесном участке ничего больше не росло кроме них и жиденькой травы. Здесь не было ни вездесущих муравьёв, ни мошкары, ни паутины.

Взгляд упал на следы раскопов. У основания холма зияла широкая и глубокая яма. На глубине двух с половиной или трёх метров она заканчивалась. Ещё один раскоп обнаружился чуть дальше и немного выше по склону. А третий я нашёл на противоположной стороне. Этот последний оказался самым удачным. Через него те, кто копал землю попали на подземный коридор в недрах кургана. Впрочем, удача оказалась сомнительной. Уже через несколько метров я обнаружил три трупа во вражеской форме, увешанные оружием с ног до головы. На всех не было ни единой раны. Но вот лица у мужчин были перекошены в гримасе ужаса, а волосы под кепи белее снега.

— А вот нечего лезть туда, куда вас не просили, — вслух сказал я, обращаясь к мертвецам. — И сюда конкретно и в нашу страну в общем.

Старые защитные заговоры разрядились, уничтожив трёх врагов. Прочим повезло. Им бы развернуться и теряя тапки бежать обратно. Может быть даже в наш плен. Но видимо на миссию отрядили настоящих фанатиков, которые исповедуют лозунг: или выполним приказ, или умрём. Вот они и умирали.

Несколько раз я ощущал, как меня словно касалась невидимая паутинка. Это проверяла меня древняя магическая защита кургана, оставленная волхвами в далекие времена. Уничтожив вторженцев, большая часть энергии в чарах ушла. И теперь понемногу восстанавливалась. Через какое-то время заговоры вновь станут смертельно опасны для посторонних.

Коридор привёл меня в просторный подземный зал с низким потолком из плах из морёного дуба. Они сходились концами в центре, где поддерживались одним центральным столбом в два обхвата из того же материала. Стены и пол были сложены из речного камня почти что одинакового размера и формы. Здесь я нашёл ещё пятерых немцев. Четверо были мертвы. Выглядели столетними высушенными мумиями. Пятый оказался жив. Вот только на вид ему любой дал бы лет семьдесят. Он стоял на коленях перед столбом, на котором