В холод - Нелл Уайт-Смит

не получали присадки, а присадка нужна. Нужна, мы должны держаться, потому что я оставила смерть Сестры Заката за плечами, я оставила свою честь, небо. У меня осталась одна только жизнь и госпожа Кайра.

Ночь, а затем мы справимся, мы дождемся. Будем жить. Хотелось бы вчетвером, но хотя бы втроем. Тот парень, журналист, он не против нас, он за себя, у него нет чести. Его можно спасти. Хотя бы мы вдвоем с госпожой Кайрой — она больше ни в чем не будет нуждаться, даже если мозг у нее поврежден навсегда, я буду заботиться о ней, я буду заботиться о ней, сколько живу сама, потому что в тот день, когда я утратила Сестру Заката, я обрела госпожу Кайру.

Но если умрет и она, хотя бы одна я… хотя бы одна я буду жить… Я хочу жить. Я плохая женщина. Я хочу жить, даже если умрут все, кто составлял мою честь.

И мы будем жить. Я придумала план. Туда и сюда. Я добуду для себя присадку.

Не выходило не плакать, но звуков издавать мне не разрешалось, а на слезы у тела не хватало влаги. Я по очереди переносила свой хронометр и хронометр госпожи Кайры на тело мертвеца. Он остывал и начинал звенеть раньше срока, и хозяйка давала нам присадку. Туда и сюда. Туда и сюда.

Я не спала. Или же наоборот — спала наяву, и мне снились железный ящик и Сестра Заката. Туда и сюда. Снился трепет, прикосновение влажного полотенца к перегретой коже. Туда и сюда. Полотно рубашки, покрывающей наготу. Потом Сестра Заката сама становилась ящиком, и ее вместо земли укрывал снег, и мне было не выбраться. Некуда выбираться. Туда и сюда.

И мой план сработал — за ночь я выгадала две капсулы. Я обманула сумасшедшую с той стороны.

Этого мне хватит. С этим я смогу. Я смогу, просто нужно немного сил, просто нужно немного ветра, но я уже научилась его читать, мы с ним сроднились, мы выдержим, мы дождемся, только нужна одна ночь. Ветер — мой. Ветер мой, потому что мое небо.

Налетела и прошла буря.

Один раз я слышала звонок двух хронометров одновременно с той стороны камня и поняла, что журналист еще жив и что его сняли с поста, чтобы он не замерз насмерть, но это не милосердие — обычная забота о работоспособности охранных систем. Как только распогодится, его вернут на место.

Когда пурга стихла, я выждала, пока журналиста снова заставят подняться на обшивку. Он, как я поняла, противился — прозвучало еще два удара по корпусу. Он боялся их, боялся, как и я. И только чтобы их не слышать, вернулся на ужасающий свой пост. Хорошо. Для меня это хорошо. Мне именно это и нужно.

Поцеловав замершее без движения тело госпожи Кайры в лоб, я сняла с себя хронометр, перетерпев не болезненное, но тянущее ощущение, когда его щуп покидал мою ликровую вену. Я словно бы оголилась. Я стала невидимой. Хронометр я надела на госпожу Кайру. Теперь она прикрывает меня, как тогда, как в тот день, когда я осталась жить ради нее, ради нас обеих.

Дальше я поднялась и достала химический карандаш. Последняя запись в журнале работ — устранить неполадку. Я прикоснулась к камню, разделившему нас в самой символической части нашей мертвой тюрьмы, решив расчистить немного места для надписи, и, как только нажала, целый пласт горной породы отпал к моим ногам.

Я посмотрела вбок, на дальнюю от горы стенку командирской гондолы, и увидела трещину, идущую по камню. «Это от удара, — объяснило мне мое измученное голодом и отсутствием сна тело. — От удара камень тоже пострадал». Ничто не может ударить, оставшись целым. Вернув взгляд на выступ, я увидела на нем номер. Обычный серийный заводской номер, каким маркировались все выходящие с завода детали. Вот и ура.

Я увидела номер, точно отвечающий версиям деталей, выпускавшихся для Хрустального Ока. Мы нашли его. Мы нашли город в первый же день, мы буквально оказались насажены на его насытительные установки, вывороченные из земли какой-то неведомой силой и окаменевшие за многие годы на этом жестоком ветру.

— Вы его нашли, госпожа Кайра, — рассказала я о самом главном событии века своей бесчувственной напарнице, самой близкой, самой дорогой для меня женщине на всей черной и белой земле. — Вы нашли Хрустальное Око, вы прямо в нем. Я иду сразиться за вас.

Разжав пальцы и уронив химический карандаш, я открыла дверь наружу, в холод, и выбралась на лестницу, ведущую наверх.

Бесстрастно я посмотрела на противоположную сторону гондолы и увидела висельника — совершенно обнаженного мужчину с относительно свежими ранами, подвешенного за шею. Я его узнала, это наш рулевой. Видимо, в крушении на той стороне выжили не двое, а трое. Вот как она сломала журналиста. Что ж, это мне повезло, что висельник тут болтается. Это мне наконец повезло. Хорошо.

Я достигла последней ступени, опустила ноги в пустоту и на одних руках сползла до самой последней перекладины. Перебралась дальше к краю, отпустила одну руку и зацепила страховку за крюк для стыковки на причальной мачте прямо под днищем. А дальше я затихла, ожидая порыва ветра. Я застыла, выжидая момент. Мой хронометр, навсегда разлученный со мной, молчал. Я невидима. Я в ящике. И из него — я восстану для новой жизни.

Я почувствовала. Предсказала порыв за долю секунды до того, как он случился, и у меня не было права на ошибку, но и страха не было тоже. Я знала все, я оказалась готова к его приходу. Отпустив руки, я оттолкнулась со всей силы и приняла в спину жестокий порыв ветра, качнувший меня на страховочном тросе, проверивший на прочность его крепления, но донесший меня до ног висельника.

Я схватилась за посиневшие лодыжки с розоватыми трупными пятнами на них и принялась ползти вверх. Добралась до колен, бедер, не замечая сжавшихся гениталий. Лишь бы шея его выдержала, не оторвалась. Лишь бы выдержала.

Страховочный трос натянулся, и я поняла, что он не пустит меня выше. Я отстегнула.

Грудь. Треск костей!

Я прыгнула, в последнюю секунду зацепившись за веревку висельника, страховочную веревку, как в насмешку превращенную в орудие казни. Держусь. Я с безразличием позволила скатиться вниз голове, не потрудившись взглянуть на лицо.

Я перехватила веревку раз и другой, работая одними руками до тех пор, пока не зафиксировалась и ногами тоже и не полезла быстрее. Все ближе и