В холод - Нелл Уайт-Смит

тьму опустившейся ночи, к воздуху и снегу, казалось бы оставшимся прежними. И я понял, какую ошибку я совершил. Понял, как быстро и горько наказали меня мудрые горы. Мои духи ликры, не знающие ничего, кроме холодной и каменной справедливости.

Я вернулся к голему и попросил Пугало снова дать мне поговорить с умирающим механиком. Он открыл шлем. Внутри темнота. Механоид.

— Погода портится, — сообщил я ему. — Мы остановимся здесь.

— Нет! — жарко запротестовал он, ссутулившийся в позе, позволявшей ему хоть как-то дышать, схватившись горячей от не спадавшей с ночи лихорадки рукой за мою варежку. — Да нормально, нормально! Погода в порядке, вы что-то путаете… Да вон же, я вижу сустав отсюда, серийник-то там, в чем дело? Перепиши его и покажи, всего-то дел! Погода не портится!.. Вам кажется же! А! А?

Он был прав. Прав. Он, не я. Он, не я. Моя удача не позволит мне не воссоединиться с моей мечтой.

— Надвигается буря! — открыл я ему глаза.

— Не переживу я ее… Мне нужно только взглянуть… Ради Сотворителя, ради всего, что здесь есть, а? Мне нужно увидеть номер!

— Хорошо.

Я двинулся вперед. Голем снова отказался идти, он-то знал, что интуиция меня не обманывает, мы стоим на пороге шторма. И его не переубедить, он не даст и шанса полностью окунуться в безумие. Впереди ждал номер. Следовало подойти, переписать в блокнот и показать мастеру. Вот и все. Так просто. Близко.

Я пошел один, и непогода обрушилась лавиной, в мгновение.

Спокойная всего секунду назад ночь превратилась в жестокого, хладнокровного убийцу, принявшегося за сбор принадлежащих по праву ему, и ему одному плодов. Мой хронометр запищал, требуя срочно внеочередную дозу присадки, умоляя спасти себя от немедленной смерти. Я ввел присадку и пошел вперед.

Шаг за шагом, идя против безумного ветра, вонзающего в меня снег, словно ледяные дротики, я добрался до нашей цели, добрался до колена мертвого голема. Через время, снова поставившее меня на грань мгновенной смерти без дозы «Пути в холод», я открыл блокнот и, придерживая вырываемые ветром листы, переписал номер.

Я вернулся к Пугалу, потратив еще одну присадку. Три штуки. Итого три штуки. Три штуки. Их в норме хватило бы на большую часть суток.

Я забрался на второе пассажирское место в големе, оказавшись с умирающим спина к спине, и передал ему через плечо номер. Теперь оставалось только узнать, что он скажет. Узнать — как заслушать приговор. Сейчас он скажет. Сейчас скажет. Сейчас.

— Вы ошиблись!

— Что?..

— Неправильно тут написано! Некорректный номер!

— Возможно…

— Невозможно! Неправильно вы списали! Не бывает таких номеров, а!

Вот и все. Вот и все, чего я добился. Вот и все, чего стоил наш путь.

— Тогда разберемся завтра.

— Нет! — Он задохнулся, преодолевая спазм, и под конец выдавил из себя: — Нет никакого завтра!

Я бросил взгляд на горы. Стоя спиной к мотористу, я смотрел на весь наш проделанный путь, стремительно пожираемый темнотой ночи и шторма. На все, что я оставил за плечами, на все, что нас сюда привело. Буря полностью поглотила ночь, не дав нам и метра видимости. Вокруг бушевали только ветер и тьма. Ветер, тьма и цель впереди. Я не имел права смотреть в эту сторону. Я не имел права смотреть назад. Только не туда. Это опасно. Слишком.

Я вышел из-под защиты Пугала, еще раз попросив его помочь и получив решительный отказ. Открыл затворы со стороны моториста, подставил тому плечо, и вместе мы начали наше окончательное восхождение. Наш пик мира высотой всего в пару сотен шагов. Дорога обеих наших жизней, проложенная сквозь шторм. Сама овеществленная смерть, повенчанная бурей с осязаемой истиной. Они ждали нас там, впереди. Как и всегда — ждали. Ответы на все вопросы, ключ к нахождению самой желанной географической точки мира, дорога к прощению всех наших грехов, к обелению всех ошибок. Неиссякаемый запас топлива.

Это голем Хрустального Ока, это Отец Черных Локомотивов Хрустального Ока. Я верю. Я верю. Это он. Мы нашли, нашли город, пропавший в снегах эры назад. Мы ответили на самый горячий, западающий в сердце, живой вопрос геологии и археологии, мистики, алчного мира, думавшего, что город до сих пор собирает вокруг себя топливные богатства и легко решит любые проблемы нашедшего его предприятия: спасет от банкротства, проложит ему путь в будущее.

Вот он — он ничего не скопил, он умер здесь, как простой бродяга, и мы это докажем. Мы докажем через несколько, через десять, через девять, мы докажем это через каких-то пять шагов, проложенных сквозь ветер и снег. Среди кромешной темноты. Убивающей, жестокой. Абсолютной.

Я помог умирающему подняться на холодное, скользкое железо голема через время, стремительно утекающее, забирающее наши силы собой, зажег для него свет химического факела и с почти благоговейным ужасом принялся наблюдать за тем, как он считывает номер.

Проверив несколько раз, он отдал знак отрицания. Я схватил его за плечи. Сквозь защитные очки поглядел глаза в глаза. Как «нет»? Что значит «нет»? Этот номер не читается? Он ошибочный? Он неправильный?

Жестокий ветер не перекричать, и он присоединился своим запястьем к моему ликровому клапану. Мы соединились ликрой. В целое. Единое.

«Этот голем изготовлен в середине Второго мира. Хрусталик тогда давно зарос льдом. Он как мы. Просто мертвый на горном склоне. Он тоже искал. И умер. И всё».

Силы оставили меня, отхлынули, наподобие уходящей от берега волны, и напряжение, до того державшее мое тело, враз исчезло.

«Могу я назвать вас братом?» — передал через ликру вопрос моторист, и я согласился. Тогда он сказал мне последнее:

«Хорошо».

С этим он собственным усилием мотнулся вправо, соскользнув с механической глади колоссального безымянного голема, и, когда я добрался до его тела, жизнь больше не держалась в нем. Подняв глаза, ожидая увидеть перед собой только снег, холод и тьму, я понял, что к нам подошел Пугало. Он поднял меня, устроил внутри и осел, подогнув под себя тонкие ноги. Принялся пережидать пургу. Только движения. Он даже через ликру ничего мне не сказал. Осуждал, но защищал. Поддерживал, отрекаясь. Молчал.

Какое-то время спустя, может часы, я осмелился достать из кармана письмо. Жена моего брата несла его сюда, в снег, прочь от мира, ценой своей жизни. Я знал, горечью, разлитой в душе, знал: оно обо мне. Мне теперь оно требовалось как воздух, как присадка «Путь в холод».

«Дорогой читатель!

Не знаю, мужчина ты или женщина, голем или механоид. Я прошу принять мою исповедь и опубликовать